Ты умеешь хранить тайны?

      Голова шла кругом от мыслей, которые никак не желали выстраиваться в стройный, управляемый порядок. Они метались, сталкивались, разлетались осколками, как разбитое зеркало. Нагайна. Лорд. Возвращение. Время. Грейнджер. Снова Нагайна. Снова Лорд.              Беллатрикс встала резко, будто пружина лопнула.              Нет. Так нельзя. Так она сойдёт с ума раньше, чем успеет что-то сделать.              Ей нужно было выпить.              Не потому, что это решало проблемы. Нет, она давно перестала верить в эти сказки. Алкоголь не решал ничего, он лишь давал мозгу разрешение остановиться. На час. На полчаса. На столько, чтобы не превратиться в загнанного зверя, который грызёт собственную лапу в капкане.              Она вышла из покоев, прикрыв дверь с той аккуратной тихостью, которая бывает только у людей, привыкших двигаться незаметно. Коридор был пуст. Мэнор дышал своей обычной, холодной тишиной, в которой каждый шорох превращался в эхо, а каждый шаг оставляет след в воздухе.              Погреб находился в левом крыле, за дверью с кованой ручкой в виде змеи. Разумеется. Люциус был последователен в своей эстетике до тошноты.              Беллатрикс спустилась по узким каменным ступеням, провела рукой по полке, не глядя, ведь она знала здесь каждый угол. Её пальцы нашли нужную бутылку по форме горлышка. Тёмное стекло, и на нём — матовый, травленый силуэт вишнёвой ветки, который можно разглядеть, только поднеся бутылку к огню. Её вишнёвый виски. Люциус держал его для неё, потому что знал, если не держать, она выпьет что-нибудь из его личных запасов, а это он переносил с трудом.              Она вернулась в покои, не зажигая лишнего света. Свечи на каминной полке горели сами по себе, отбрасывая на стены тёплые, колышущиеся тени. Она откупорила бутылку, налила в широкий хрустальный бокал. Щедро, не отмеряя, и опустилась в кресло у окна.              Первый глоток был, как всегда, слишком обжигающим. Потом тепло пошло вниз по горлу, растеклось где-то в районе солнечного сплетения. И мысли не исчезли, но перестали так оглушительно кричать.              Вот тогда она и почувствовала это.              Лёгкое, настойчивое давление у щиколотки. Потом — мурлыканье. Низкое, вибрирующее, совершенно неуместное в этом доме, где, казалось, само пространство было заточено против любого тепла.              Беллатрикс опустила взгляд.              Кошка. Чёрная, абсолютно, до последнего волоска — такая чернота, что в полутьме комнаты она была видна едва уловимым силуэтом. Только глаза горели в темноте двумя янтарными огнями. Она тёрлась о ногу хозяйки с той бесцеремонной нежностью, которая бывает только у кошек. Существ, не признающих ни чужих границ, ни чужого настроения. Хвост стоял вертикально, как антенна, направленная куда-то в потолок.              Беллатрикс едва заметно улыбнулась. Рука сама потянулась вниз, пальцы нашли место за маленьким треугольным ухом, и она начала медленно чесать. Кошка немедленно усилила мурлыканье до такой степени, что казалось, оно вибрирует в самих стенах.              — Животные не предают, — тихо хмыкнула Беллатрикс, обращаясь, по сути, к никому.              Это была простая, очевидная мысль. Но почему-то именно сейчас, именно в этой пустой комнате, с виски в руке и чёрной кошкой у ног, она прозвучала как нечто важное. Как маленький, горький итог.              Она так и сидела. Почти неподвижная и расслабленная, насколько это вообще было возможно для женщины, несущей на себе столько всего. И она не услышала, как скрипнула дверь.              — Не знала, что у тебя есть кошка.              Голос раздался тихо и осторожно. Беллатрикс не вздрогнула. Только пальцы на секунду замерли в густой чёрной шерсти, а потом продолжили своё дело.              — Ты вообще мало что обо мне знаешь, — произнесла она, не поднимая взгляда.              Это не было упрёком. Просто констатация факта, с ровным голосом, каким говорят о погоде или о том, что закончилось молоко.              Тихие шаги. Гермиона подошла ближе, остановилась в нескольких шагах, и Беллатрикс боковым зрением увидела, как та присела на корточки, протянув руку к кошке с той наивной уверенностью, с какой тянутся к чужим животным люди, привыкшие, что их любят.              Кошка отреагировала мгновенно. Шерсть встала дыбом, маленькое тело напряглось в одну секунду, и из горла вырвалось короткое, злое шипение. Похожее на змеиное по своей интенсивности. Она отдёрнулась от чужой руки и плотнее вжалась в ногу хозяйки, не сводя с Гермионы янтарных глаз с вертикальными зрачками.              Беллатрикс наконец подняла взгляд. На её губах мелькнула улыбка.              — Она не любит, когда её трогают, — сказала она, и в голосе прозвучала едва уловимая нотка удовлетворения. — Незнакомцев — особенно.              Короткая пауза.              — Нас с ней это роднит.              Она отпила из бокала, не отводя взгляда от Гермионы, всё ещё застывшей на корточках перед возмущённым зверем. Кошка смотрела на неё с нескрываемым подозрением, прижав уши к голове, превратившись из элегантного существа в маленький, взъерошенный комок ярости.              — Как её зовут? — спросила Гермиона, убрав руку, но не отступив.              Беллатрикс помедлила. Зачем-то посмотрела на кошку, что продолжала буравить незваную гостью взглядом, и потом снова на девушку.              — Альголь, — ответила она.              Гермиона моргнула.              — Альголь, — повторила она медленно, будто пробуя слово на вкус. — Звезда в созвездии Персея. Арабское название «голова демона». — она чуть склонила голову. — Одна из самых ярких переменных звёзд на небе. Её блеск меняется, потому что рядом вращается другая звезда, затмевающая её.              Беллатрикс смотрела на неё несколько секунд. Потом медленно уголок её рта дрогнул вверх.              — Ты не разочаровываешь, Грейнджер, — произнесла она тихо. — Большинство людей думают, что я назвала её просто потому, что я люблю алкоголь.              — А это не так?              Беллатрикс закатила глаза и снова опустила взгляд на кошку. Альголь, почувствовав внимание хозяйки, немедленно ткнулась лбом ей в ладонь, забыв о своём недавнем возмущении.              Гермиона не сдавалась.              Это было в её природе — не отступать. Будь то неподдающееся заклинание, упрямый профессор или враждебно настроенная чёрная кошка весом в три килограмма. Она снова протянула руку, на этот раз медленнее и осторожнее. С тем терпеливым выражением на лице, с каким, наверное, подходила к особенно сложной задаче в учебнике.              Альголь наблюдала за приближающейся рукой с выражением существа, которое всё прекрасно понимает и уже приняло решение.              Удар был молниеносным. Три параллельные царапины расцвели на тыльной стороне ладони Гермионы. Девушка отдёрнула руку и зашипела сквозь зубы, зажав ладонь другой рукой.              Альголь с достоинством отвернулась и принялась умываться, всем своим видом демонстрируя, что инцидент исчерпан и она о нём уже забыла.              Беллатрикс наблюдала за всем этим с таким видом, будто только что получила небольшое, но искреннее удовольствие.              — Я же сказала, — произнесла она, и в голосе не было ни капли сочувствия, зато была лёгкая, ленивая усмешка. — Она не любит, когда её трогают. Это была не рекомендация, Грейнджер. Это было предупреждение.              — Я поняла, — буркнула Гермиона, разглядывая царапины.              — Пойди обработай. — Беллатрикс кивнула в сторону ванной. — У меня там есть мазь. На полке слева, зелёный флакон.              — Не нужно, — отрезала Гермиона, не двигаясь с места.              Беллатрикс приподняла бровь.              — Это кошачьи царапины. Они воспалятся.              — Знаю. — Гермиона сжала ладонь и подняла на неё взгляд с тем выражением, которое не оставляло места для продолжения разговора на эту тему. — Я сказала — не нужно.              Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Беллатрикс чуть качнула головой. Не то осуждающе, не то с каким-то смутным уважением и отвела взгляд. Спорить она не стала. Упрямство Грейнджер было ей, в каком-то смысле, понятно.              — Виски? — спросила она вместо этого, уже потянувшись к бутылке.              Гермиона помолчала секунду. Потом опустилась в кресло напротив и кивнула.              — Да.              Беллатрикс налила ей немного меньше, чем себе и протянула бокал. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись. Гермиона взяла стекло, повертела в руке и стала разглядывать на темную жидкость в свете свечей.              Потом отпила.              Беллатрикс наблюдала за ней краем взгляда — так, чтобы не было заметно, что она наблюдает.              Гермиона на секунду прикрыла глаза. Виски явно оказался неожиданно хорош. Не тот дешёвое трактирное пойло, к которому она привыкла за месяцы скитаний, а что-то другое. Глубокое, тягучее, с нотами вишни и чего-то древесного, что оседало на языке долгим, тёплым послевкусием.              — Какой насыщенный вкус… — сказала она тихо и облизала губы.              Это был совершенно машинальный жест. Бессознательный и быстрый.              Беллатрикс замерла.              Внешне она сидела всё так же, бокал в руке, спина прямая, лицо спокойное. Но где-то внутри что-то коротко и неприятно замкнуло. Дыхание, совершенно без всякого разрешения с её стороны, замерло.              Она отвела взгляд. Посмотрела в окно, где за тяжёлыми шторами была уже ночь.              — Идиотка, — подумала она про себя.              Нужно было чем-то занять руки.              Альголь всё ещё сидела рядом с её креслом, уже успевшая закончить умываться и теперь изучавшая Гермиону. С философским спокойствием, с каким смотрят на явление природы — неприятное, но неизбежное. Беллатрикс наклонилась и взяла кошку на руки. Та не возражала, только переступила лапами, устраиваясь поудобнее, и снова запустила своё низкое, вибрирующее мурлыканье.              Пальцы Беллатрикс нашли тонкую цепочку на шее кошки. Почти незаметную в густой чёрной шерсти. Она расстегнула миниатюрный замочек и сняла кулон.              Небольшая сфера из потемневшего серебра, размером чуть больше крупной горошины. Поверхность её была матовой, без единого отражения, будто свет её намеренно обходил стороной. Она лежала на ладони Беллатрикс, тяжёлая для своих размеров и тёплая от кошачьего тела.              Беллатрикс поставила бокал на подлокотник, высвободила вторую руку и сжала сферу между пальцами. Прошептала короткое, почти беззвучное заклинание.              Сфера отозвалась мгновенно.              Из неё начали разворачиваться образы. Не как дым и не как свет, а как нечто среднее. Полупрозрачные, живые, они повисли в воздухе над ладонью, сменяя друг друга в медленном, плавном хороводе. Коридоры Мэнора, снятые с высоты кошачьего роста. Ноги в тяжёлых сапогах, проходящие мимо. Угол библиотечного стола. Приоткрытая дверь в покои. Разговор двух Пожирателей у лестницы.              Карусель образов медленно вращалась над серебряной сферой, как миниатюрная, молчаливая хроника одного дня в доме, где за каждым поворотом прятался чей-то интерес.              — Что это? — выдохнула Гермиона.              Она подалась вперёд, не замечая этого. Её глаза, только что усталые, теперь горели тем самым знакомым огнём. Острым, жадным, тем, который зажигался при виде чего-то, что требовало немедленного понимания.              Беллатрикс посмотрела на неё поверх парящих образов.              — Она шпионит для меня, — сказала она просто, с той же интонацией, с какой объясняют что-то давно привычное. — Ходит где хочет. Никто не обращает внимания на кошку.              Короткая пауза.              — А этот прелестный кулон записывает всё, что она видит и слышит.              Гермиона смотрела на медленно сменяющие друг друга картины. Вот Нарцисса в дальнем коридоре, прижимающая письмо к груди. Вот Яксли, склонившийся над картой и что-то негромко говорящий кому-то за краем кадра. Вот пустая комната, в которой несколько минут назад, судя по сдвинутому стулу и оставленному на столе бокалу, кто-то только что был.              — Она ходит по всему Мэнору? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда от образов.              — По всему, куда её пускают. — Беллатрикс чуть наклонила голову. — А пускают её почти везде. Люциус к ней привязан, хотя никогда в этом не признается. Нарцисса её подкармливает. Охрана считает её просто кошкой.              Она снова посмотрела на Альголь, которая сидела у неё на коленях с видом существа, понятия, не имеющего о своей двойной жизни. Или, напротив, прекрасно о ней осведомлённого и находящего это весьма забавным.              — Она не просто кошка, — добавила Беллатрикс тихо, и в этих словах было что-то большее, чем просто информация о шпионском артефакте.              Образы сменяли друг друга медленно. Беллатрикс продолжала смотреть на них с тем сосредоточенным выражением лица.              Вот пустой кабинет Лорда. Стол без свитков, кресло отодвинуто. Вот коридор, где двое Пожирателей негромко переговариваются. И если прислушаться понятно, что речь идёт о каком-то задании, далёком от Мэнора. Вот снова пустые покои, и в них та особая, нежилая тишина, которая бывает только тогда, когда хозяин отсутствует.              Беллатрикс медленно сжала сферу в кулаке. Образы погасли.              Она выдохнула. Тихо и почти беззвучно. Воздух вышел из лёгких, унося с собой часть того, что давило на грудь последние несколько часов. Время было. Немного, но было. Достаточно, чтобы не принимать решений прямо сейчас, в этой комнате. С виски в крови и слишком большим количеством мыслей в голове.              Она убрала сферу в складки платья и снова взяла бокал.              Они пили молча.              Это было странное молчание. Не враждебное и не напряжённое, а просто тихое и усталое. Двое людей, каждый из которых слишком вымотан, чтобы поддерживать разговор, и при этом почему-то не чувствующих острой необходимости его прерывать. Альголь перебралась с колен хозяйки на спинку кресла и сидела там, как маленький чёрный сфинкс, время от времени поглядывая на Гермиону с выражением снисходительного нейтралитета.              Виски заканчивался медленно. Свечи оплывали. За окном ничего не менялось.              Гермиона поставила бокал на подлокотник и, не имея конкретной цели, просто огляделась. Она не делала этого раньше. Всё время в этой комнате её взгляд был либо прикован к Беллатрикс, либо опущен вниз, либо устремлён в какую-то внутреннюю точку собственных мыслей. Сейчас она смотрела просто так, без анализа.              Тяжёлые тёмные шторы. Полки с книгами. Корешки без единого яркого цвета, все оттенки чёрного, бордового, глубокого синего. Небольшой туалетный столик с единственным зеркалом, повёрнутым к стене, что само по себе было красноречиво. Камин. Два кресла и ковёр с геометрическим узором.              И в дальнем углу, скрытое тенью, — фортепиано.              Гермиона замерла.              Оно, разумеется, было черным. Старым, с той благородной патиной, которая бывает только у инструментов, которых много лет касались руки. Не концертный, а камерный. Изящный, но с таким видом, будто он здесь не для украшения интерьера.              Гермиона тихо присвистнула.              Беллатрикс покосилась на неё.              — Не знала, что ты играешь, — Гермиона подняла на неё взгляд.              — Очень редко, — сухо ответила Беллатрикс и отпила виски с таким видом, будто тема исчерпана.              Она не смотрела на рояль. Но именно потому, что не смотрела, слишком намеренно, Гермиона поняла, что тема совсем не исчерпана.              — Сыграй, — сказала она.              — Нет.              — Почему?              — Потому что не хочу.              Гермиона помолчала секунду.              — Ты не хочешь или не хочешь при мне?              Беллатрикс наконец посмотрела на неё. В её взгляде не было злости, но было что-то другое, труднее поддающееся определению. Что-то похожее на то чувство, когда человека застают за чем-то слишком личным. Не предназначенным для чужих глаз.              — Это не твоё дело, Грейнджер.              — Возможно, — согласилась Гермиона спокойно. — Но мы сидим здесь, пьём виски и молчим, и я не знаю, сколько это ещё продолжится. — она чуть наклонила голову. — Просто сыграй что-нибудь.              Беллатрикс смотрела на неё. С тем выражением, которое бывает, когда ищешь в словах собеседника подвох и не находишь его, что само по себе вызывает подозрение.              Потом она поставила бокал. Медленно встала и прошла через комнату к роялю. Альголь проводила её взглядом и снова прикрыла глаза.              Беллатрикс опустилась на скамью. Спина сама собой выпрямилась. Не той напряжённой прямотой, с которой она держалась в коридорах Мэнора, а другой. Естественной, как будто тело помнило эту позу само, без усилий.              Она несколько секунд просто сидела, положив руки на колени. Посмотрела на клавиши. Потом подняла руки и положила пальцы на клавиши так осторожно, будто здоровалась с кем-то, кого давно не видела.              Первая нота упала в тишину комнаты.              За ней вторая и третья.              Мелодия была медленной. Без очевидной структуры, просто последовательность звуков, которая складывалась во что-то цельное. Печальная, но не надрывная. Скорее усталая. Как человек, который отплакал своё давно и теперь просто помнит.              Беллатрикс играла, не глядя на клавиши.              Её пальцы двигались уверенно. Без показной техники, но с той точностью, которая бывает у людей, игравших много и давно, и переставших думать о том, как именно они это делают.              Гермиона не шевелилась.              Она сидела в своём кресле, с бокалом, забытым в руке, и смотрела. Не на руки, не на клавиши, а на лицо Беллатрикс. На то, что с ним происходило прямо сейчас, пока та думала, что её никто не изучает.              Все обычно острые линии этого лица — куда-то ушли. Осталось что-то другое. Что-то, что Гермиона не могла назвать точно, но что узнавала интуитивно. Усталость без злости. Горе без истерики. Человек, который позволил себе быть собой ровно настолько, насколько позволяет музыка. То есть полностью, но только здесь и сейчас, только пока никто не смотрит.              Мелодия поднималась и опускалась, как дыхание. В ней не было ни торжества, ни надежды. Только тихое, медитативное движение по краю чего-то очень большого и очень тёмного.              Гермиона почувствовала, как у неё сжимается горло.              Не от жалости. Жалость здесь была бы неуместна и, пожалуй, оскорбительна. От чего-то другого, от острого, почти физического ощущения, что она видит что-то настоящее. Что-то, что не предназначалось для неё, но что она всё равно видит. И что это — больше, чем всё, что было сказано между ними словами за последние сутки.              Альголь бесшумно спрыгнула со спинки кресла и прошла через комнату. Запрыгнула на верхушку фортепиано и свернулась в клубок.              Беллатрикс не отреагировала. Просто продолжила играть дальше.              А Гермиона смотрела и молчала, и не двигалась, боясь спугнуть что-то, чему не знала названия.              Виски сделал своё дело.              Он работал медленно, размывая те аккуратные, чёткие границы, которые Гермиона выстраивала весь день. С присущей ей методичностью человека, привыкшего контролировать всё, до чего дотягиваются руки. Сначала ушла острая настороженность. Потом постоянный фоновый шум в голове, который она уже почти перестала замечать, потому что он был с ней так долго. Потом — последний, тонкий слой благоразумия, который всё ещё пытался что-то говорить, но говорил уже как-то неубедительно, издалека, словно сквозь толстое стекло.              А мелодия всё играла.              И Гермиона сидела, и смотрела на эти руки — длинные пальцы, движущиеся по клавишам с такой уверенностью и нежностью, которой она никогда не видела в этом человеке раньше. Что-то внутри неё щелкнуло.              Она не принимала долгих решений.              Решения вообще не было. Было только движение. Она поставила бокал, встала, и ноги сами понесли её через комнату, к роялю, к этому тихому, частному миру, в который её не приглашали, но из которого почему-то не выгнали.              Беллатрикс услышала шаги.              Музыка оборвалась резко. Её руки замерли над клавишами, и она повернула голову.              Гермиона уже стояла рядом.              Их взгляды встретились на расстоянии в полуметра, и Беллатрикс за эту секунду успела сделать то, что делала всегда. Мгновенно оценить ситуацию, выстроить защиту и приготовить слова. Но Гермиона не дала ей ни одной из этих секунд.              Она просто бесцеремонно, без предупреждения и без извинений, упёрлась ладонью в плечо Беллатрикс и подвинула её в сторону.              Не грубо, но решительно. Так двигают стул, чтобы сесть за стол, или открывают дверь, в которую давно нужно было войти. Просто — подвинула и опустилась рядом.              Беллатрикс не пошевелилась.              Она сидела и смотрела на Гермиону. Шок был настоящим — не наигранным, не театральным, а тем самым, первичным, когда мозг просто не успел сформулировать реакцию. Потому что произошедшее не вписывалось ни в одну из имеющихся категорий.              Гермиона сидела рядом с ней на скамье. Их плечи почти касались. Между ними оставалось несколько сантиметров. Ровно столько, сколько позволяла ширина скамьи и то обстоятельство, что Беллатрикс всё ещё занимала часть пространства.              Альголь приоткрыла один янтарный глаз, оценила ситуацию и закрыла обратно.              — Ты только что, — начала Беллатрикс, и голос вышел не таким, каким должен был. Не холодным, не острым, а каким-то слегка ошеломлённым, — подвинула меня.              — Да, — согласилась Гермиона.              — На моей скамье.              — Она достаточно широкая.              — За моим фортепиано.              — Ты перестала играть.              Беллатрикс смотрела на неё. И в этом взгляде боролись несколько вещей одновременно: привычное раздражение, остаточный шок и что-то ещё, что она немедленно придавила, как только почувствовала.              — Что ты делаешь, Грейнджер? — спросила она наконец, и вопрос был задан тихо и осторожно. Без угрозы. Скорее, как человек, который искренне хочет понять.              Гермиона повернула к ней голову. Их лица оказались близко. Ближе, чем она, наверное, рассчитывала, когда садилась. Близко настолько, что можно было видеть, как пляшут в тёмных глазах Беллатрикс отражения свечей.              — Не знаю, — ответила Гермиона честно.              И это было правдой. Абсолютной, чистой правдой. Той, которая иногда выходит наружу именно тогда, когда заканчивается виски и кончаются силы притворяться, что всё под контролем.              Беллатрикс не отодвинулась. Не встала. Не сказала ничего острого и окончательного, что поставило бы точку. Она просто сидела, застывшая в этой странной, вынужденной близости, с руками, так и лежащими на клавишах, и смотрела на девушку рядом с собой с тем выражением, которое бывает у людей, заблудившихся в знакомом месте.              Тишина была другой, чем раньше. Не той усталой тишиной двух людей, которым нечего сказать. Другой — плотной, заряженной, наполненной всем тем, что ни одна из них не произносла вслух.              Альголь снова открыла глаз. Посмотрела на обеих. Закрыла.              — Продолжишь играть? — спросила Гермиона тихо.              Беллатрикс перевела взгляд на клавиши. Её пальцы всё ещё лежали на них.              — Ты зачем сюда пришла? — спросила она вместо ответа, не поднимая взгляда. — Зачем села рядом?              Гермиона помолчала секунду.              — Слушать лучше отсюда, — сказала она наконец.              Это была полуправда. Они обе это знали. Но Беллатрикс не стала уточнять. Просто помолчала ещё мгновение, глядя на свои руки на клавишах. Потом что-то в её плечах незаметно — отпустило.              Беллатрикс играла.              Мелодия продолжалась — та же, с той же ноты, на которой оборвалась, когда Гермиона пересекла комнату и бесцеремонно вторглась в ее личное пространство. Как будто ничего не случилось. Как будто рядом никто не сидел, не дышал и не смотрел.              Гермиона слушала. Несколько тактов она сидела молча, неподвижно, положив руки на колени.              Затем она медленно подняла взгляд на клавиши. Проследила за руками Беллатрикс. За тем, как они двигаются, как пальцы без малейших колебаний находят нужные ноты, как запястья слегка поворачиваются при переходе от одной ноты к другой. Мелодия была несложной. Печальная, с повторяющимся мотивом в левой руке.              Гермиона тихо подняла руки.              И вошла в ритм.              Правая рука нашла верхний регистр и добавила туда что-то лёгкое, почти невесомое — тонкую линию, которая обвила основную тему, как плющ обвивает ограду. Ничего лишнего. Просто заполнила пространство, которое, как оказалось, там было. А может, оно всегда там было и ждало своего часа.              Беллатрикс резко сбилась.              Одна нота прозвучала фальшиво. Ее пальцы замерли на долю секунды, и она повернула голову.              Гермиона не смотрела на нее. Она смотрела на клавиши, ее брови были слегка сдвинуты. Не от напряжения, а от легкой сосредоточенности, с которой слушаешь что-то внутри себя, а не снаружи. Ее руки двигались уверенно. Без показной техники как на концертах, но уверенно. Так играют люди, которые долго и серьезно учились, а потом забросили это занятие, и теперь музыка живет в их руках отдельно от головы.              Беллатрикс смотрела на нее пару секунд.              Потом вернулась к своей партии.              Она снова нашла мелодию, вошла в ритм, и на этот раз — уже слыша Гермиону. Левая рука держала основу, правая вела тему.              Это было неожиданно хорошо.              Беллатрикс не была бы собой, если бы не почувствовала этого. Они не договаривались. Не обсуждали темп, не согласовывали динамику. Но Гермиона чувствовала ее.              Мелодия прошла один круг, перешла на второй. И на третьем Беллатрикс ушла на октаву вниз и низкие угрожающие ноты наполнили комнату густым напряжением. Легкие и уверенные аккорды Гермионы поддержали темный порыв Беллатрикс.              Женщина снова едва не остановилась. Не из-за ошибки. А от неожиданного, острого удовольствия.              Они играли.              Просто играли в тёмной комнате, при свечах, с чёрной кошкой на фортепиано. С остатками виски на подлокотниках кресел и со всем тем огромным, невысказанным, что висело в воздухе между ними последние сутки. Они играли, и это было, пожалуй, самым нормальным, самым человеческим, что происходило с Беллатрикс за очень долгое время.              Мелодия начала замедляться, подходя к концу. Последние ноты одна за другой опустились в тишину.              Казалось, что в этой тишине было слышно только биение их сердец.              Беллатрикс убрала руки с клавиш и положила их на колени. Она сидела прямо, глядя перед собой, и ничего не говорила. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что слова казались слишком грубым инструментом для того, что только что произошло.              — Ты играешь, — произнесла она наконец. Это был не вопрос. Просто констатация факта, произнесенная вслух, потому что этого требовала ситуация.              — С семи лет, — тихо ответила Гермиона.              Беллатрикс медленно повернула голову.              И обнаружила, что Гермиона уже смотрит на нее.              Не искоса, не украдкой, а прямо. Повернулась на скамье и смотрит. Близко — скамья была неширокой, они с самого начала сидели близко, но сейчас эта близость ощущалась иначе. Острее и отчетливее. Гермиона смотрела на нее без привычной настороженности, без расчета, без того тонкого слоя самозащиты, который Беллатрикс научилась считывать за это время почти безошибочно.              Она просто смотрела.              В ее карих глазах плясали отблески свечей. Маленькие живые огоньки, в свете которых лицо казалось мягче, чем обычно.              Беллатрикс не отвела взгляд.              Она не знала, сколько они так просидели. Секунду, может несколько. Достаточно долго, чтобы это перестало быть случайностью и превратилось во что-то другое. Во что-то, у чего не было подходящего названия, но что прочно и бесповоротно заполнило всё пространство между ними.              Альголь пошевелилась, потянулась и снова свернулась калачиком. Никто не обратил на неё внимания.              Гермиона потянулась к Беллатрикс.              Медленно, с той же тихой неизбежностью, с какой она пересекла комнату раньше. Как будто это был просто следующий шаг в какой-то последовательности, которую ни одна из них не планировала, но которая разворачивалась сама собой с того самого момента, как они сели рядом на эту скамью.              Её губы коснулись губ Беллатрикс.              Беллатрикс замерла.              Как замирает всё, когда происходит что-то, для чего у тела нет готового ответа. Руки на коленях дрогнули.              Одна секунда.              Потом что-то внутри неё, что она пыталась подавить весь вечер, что давило весь день и что она пыталась залить виски и заглушить музыкой — прорвалось.              Она ответила.              С той интенсивностью, которая бывает только когда долго сдерживаешься, а потом перестаёшь. Её рука поднялась и легла на щеку Гермионы, и она притянула её ближе. Их поцелуй из тихого стал жадным, глубоким, каким-то отчаянно настоящим.              Гермиона не отстранилась. Она подалась навстречу, её рука нашла плечо Беллатрикс и сжала ткань платья, и они слились в этом поцелуе так, как будто в нём было всё, что не было сказано словами за последние сутки. Злость, и страх, и та странная, невозможная близость, которая возникла между ними вопреки всему и всем.              Альголь бесшумно покинула фортепиано.              Они не заметили.              Поцелуй длился долго, дольше, чем следовало, дольше, чем было разумно. В нём было столько всего одновременно, что Гермиона на какой-то момент просто перестала думать. Просто — перестала. Впервые за очень долгое время в её голове не было ни одной мысли. Только тепло, только близость, только вкус вишнёвого виски на чужих губах.              Потом воздух кончился.              Они оторвались друг от друга одновременно, как будто по сигналу и несколько секунд просто дышали. Свечи вокруг всё так же горели, и мир за пределами этой скамьи всё так же существовал, хотя в это было немного трудно поверить прямо сейчас.              Беллатрикс не отпустила её лицо сразу. Её пальцы ещё несколько секунд оставались у виска, прежде чем рука медленно опустилась.              Тишина.              Потом Гермиона выдохнула. Тихо, неровно. Закрыла глаза на секунду и снова их открыла.              — Прости, — сказала она.              Слово упало в тишину неловко и нелепо. Как что-то, произнесённое не потому, что нужно, а потому что пауза стала невыносимой и это было первое, что пришло в голову. Она сама, кажется, это почувствовала — потому что тут же чуть поморщилась, будто поняла, что сморозила глупость.              Беллатрикс смотрела на неё.              Долго. С тем выражением, которое Гермиона уже начинала учиться читать. Когда за внешней непроницаемостью идёт какая-то внутренняя работа, быстрая и невидимая, как течение под поверхностью воды.              — За что ты просишь у меня прощения?              Голос Беллатрикс был тихим и усталым. Каждое слово выходило ровно и отчётливо, как будто она давно думала об этом и теперь просто произносила вслух то, что уже было готово.              — За то, что воспользовалась мной? — она смотрела на Гермиону в упор, не отводя взгляда. — Или за то, что думала, что я помогаю тебе ради того, чтобы потрахаться?