Ты умеешь хранить тайны?

Беллатрикс захлебнулась вдохом, словно её внезапно вытолкнули на поверхность из ледяной бездны. Легкие обожгло арктическим холодом, а в груди, прямо там, где замерло эхо смертоносного луча, пульсировала тупая, тягучая боль. Она судорожно вцепилась пальцами в ткань мантии, сминая её на груди, пытаясь нащупать дыру, рану, или хоть какое-то подтверждение того, что её существование не прекратилось. Сердце под ладонью билось неровно, со сбоями, но оно билось. — Что… что это было? — голос сорвался на хриплый шепот, больше похожий на шорох сухой листвы. Она открыла глаза, и зрение не сразу сфокусировалось. Над ней нависал высокий сводчатый потолок, украшенный лепниной, которую она знала слишком хорошо. Это не был Большой зал. Это были покои Лорда. Рядом послышалось настойчивое, тревожное мяуканье. Альголь, взъерошенная и непривычно шумная, металась вокруг ног хозяйки, то и дело вспрыгивая ей на ноги. Чёрная кошка настойчиво тыкалась влажным носом в плечо Беллатрикс, кусала край рукава, словно пыталась выдернуть её из липких объятий забытья. Янтарные глаза животного горели яростным светом. Она была здесь единственным стражем, не давшим Беллатрикс окончательно соскользнуть за грань. Беллатрикс сидела на холодном полу, и мир вокруг нее вращался, как безумный калейдоскоп. Она дышала тяжело, со свистом, а перед глазами плыли серые пятна. Голова гудела так, словно по черепу изнутри били кузнечными молотами, и каждая пульсация боли отзывалась тошнотой. Рядом, в паре сантиметров от ее руки, тускло поблескивало серебро. Меч Гриффиндора лежал в пыли, его рубины больше не горели яростным пламенем, а казались запекшимися каплями крови. Беллатрикс смотрела на него, и в ее затуманенном сознании начали всплывать обрывки картин: замах, хруст чешуи и оглушительный крик разорванной души Крестража. — Неужели… — сорвалось с ее сухих губ. Она помнила ослепительную вспышку. Помнила, как магия Нагайны, лишенная защиты Лорда, сдетонировала в момент смерти, превратившись в чистую кинетическую волну. Видимо, этот выброс был такой силы, что ее просто вышвырнуло из реальности. Всё, что происходило дальше: Большой зал, ярость Пожирателей, страшная, темная Гермиона, убивающая ее своим заклятием. Всё это начало казаться зыбким, липким маревом, порожденным шоком и магической контузией. — Это был бред… — прошептала она, прижимая ладонь к виску. — Слишком реально. Слишком страшно. Но если сцена в зале была лишь галлюцинацией, порожденной её измученным разумом, то реальность была ненамного милосерднее. Беллатрикс с трудом сфокусировала взгляд на пятне пепла, где раньше была змея. Она сделала это. Она уничтожила крестраж. Но цена этого действия едва не стоила ей рассудка. Альголь снова мяукнула, на этот раз тише, и легонько куснула её за палец, заставляя окончательно вернуться в «здесь и сейчас». Беллатрикс вздрогнула. Память о Гермионе, плачущей над её телом, всё ещё жгла сердце фантомной болью, хотя здравый смысл твердил, что она не покидала этих покоев. — Где она на самом деле? — эта мысль прорезала туман в голове, как удар молнии. Беллатрикс попыталась встать, опираясь на эфес меча. Сталь была ледяной, и этот холод помог ей немного собраться. Если она пролежала здесь без сознания хотя бы несколько минут, то внизу, в Большом зале, события могли развиваться по самому худшему сценарию. Без приказов Лорда, без её контроля, обезумевшие от неопределенности Пожиратели могли сделать с девчонкой что угодно. Она не знала, сколько времени потеряла. Секунды? Минуты? Каждый миг её слабости мог стать для Гермионы приговором. Беллатрикс заставила себя выпрямиться, игнорируя дикую боль в затылке. Она подобрала меч, чувствуя, как его вес возвращает ей остатки уверенности. Ей нужно было спуститься вниз. Ей нужно было убедиться, что та сцена, где Гермиона превращается в монстра и убивает свою спасительницу, действительно была лишь порождением её поврежденного сознания. Но больше всего она боялась увидеть там нечто иное. Сломленную, беззащитную Грейнджер в руках Кроули и остальных подонков. — Идем, — бросила она кошке, и в её голосе снова прорезались те самые властные нотки, которые не сулили врагам ничего, кроме скорой расправы. С мечом в одной руке и палочкой в другой, Беллатрикс Лестрейндж шагнула к выходу из покоев, готовая встретить любую реальность Будь то настоящая битва или последствия её собственного безумия. Беллатрикс шла по коридору, и каждый её шаг казался оглушительным в этой противоестественной, ватной тишине Мэнора. Она оставила меч в покоях, не желая раньше времени раскрывать карты, но её пальцы судорожно сжимали палочку в кармане мантии. Тревога, поселившаяся в груди после пробуждения, разрасталась, превращаясь в липкое, душное предчувствие катастрофы. Стены дома, казалось, вибрировали от невидимого напряжения, словно само поместье затаило дыхание перед финальным вздохом. Она уже видела впереди массивные двери Большого зала, когда из боковой галереи, едва не сбив её с ног, вылетела Нарцисса. Беллатрикс замерла, пораженная видом сестры. Всегда безупречная, ледяная и аристократичная Цисси сейчас выглядела так, словно только что прошла через эпицентр урагана. Её светлые волосы выбились из прически и неопрятными прядями липли к лицу, дорогая мантия была опалена по краям, а в широко распахнутых глазах плескался не просто испуг. Там застыл чистый, первобытный ужас. Нарцисса мертвой хваткой вцепилась в предплечье Беллатрикс, её пальцы дрожали так сильно, что это передалось и самой Белле. — Белла! Слава Мерлину, ты жива! — голос сестры сорвался на сбивчивый, захлебывающийся шепот. — Ты должна уходить, мы все должны… но мы не можем! — Цисси, успокойся! Что произошло? — Беллатрикс попыталась встряхнуть её за плечи, но Нарцисса лишь сильнее вжалась в неё, оглядываясь на двери зала, словно ожидая, что оттуда сейчас вырвется сама смерть. — Девчонка… эта гриффиндорка… Белла, она сошла с ума! — Нарцисса задыхалась, слова вылетали из неё рваными кусками. — Она сделала что-то с домом. Мэнор запечатан. Никто не может трансгрессировать, камины заблокированы, даже эльфы не могут перемещаться. Она выстроила какой-то магический купол, мы не можем выбраться из дома… Беллатрикс почувствовала, как внутри всё похолодело. Тот кошмарный сон, та вспышка галлюцинации в покоях Лорда. Неужели это была не игра воображения, а магический резонанс того, что происходило внизу на самом деле? — Она призвала Адское пламя, Белла, — Нарцисса всхлипнула, прижимая ладонь к губам. — Но это был не просто огонь. Оно было черным… оно будто живое! Кроули, Рудольфус, Гойл… они сгорели за секунды. Она просто выжигала их одного за другим. Половина Пожирателей превратилась в пепел еще до того, как они успели выхватить палочки. Там… там ад. Она стоит в центре зала и просто уничтожает всё, к чему прикасается её магия. Нарцисса задрожала всем телом, её голос опустился до едва слышного шелеста: — Она ищет тебя. Она выкрикивала твоё имя таким голосом, какого я не слышала даже у Него. Белла, беги, пока она не увидела, что ты здесь. Она убьет любого, кто встанет у неё на пути. Беллатрикс медленно отстранила сестру. В голове у неё звенело, но это был уже не шум от контузии, а звенящая, смертоносная ясность. Она не побежит. Если Гермиона действительно выпустила на волю ту тьму, о которой предупреждал её бред, то Беллатрикс была единственной, кто мог встать перед этим пламенем. — Иди к Драко, Цисси, — твердо сказала Беллатрикс, поправляя мантию. — Бегите отсюда скорее. Я разберусь. — Ты не понимаешь, она тебя уничтожит! — крикнула Нарцисса. Беллатрикс на мгновение крепче сжала ладонь сестры, чувствуя, как через тонкую кожу Нарциссы передается вибрация чистого, беспримесного ужаса. Взгляд Беллатрикс стал жестким, лишенным привычного безумного блеска. Теперь в нем была только холодная решимость. — Забирай Драко, — голос Беллатрикс прозвучал низко и властно, не допуская возражений. — Уходите через старый туннель в подвалах. Если Мэнор запечатан сверху, ищите лазейки в фундаменте. Уходите сейчас же, Цисси. — А ты? — Нарцисса смотрела на нее с отчаянием, понимая, что сестра уже приняла свое решение. — Я найду вас позже. Обещаю. — Беллатрикс почти насильно оттолкнула сестру в сторону боковой лестницы. — Беги! Когда шаги Нарциссы стихли, Беллатрикс осталась одна в коридоре, который стремительно заполнялся густым, маслянистым туманом. Она развернулась к дверям Большого зала, и её ноги, казавшиеся налитыми свинцом, с трудом повиновались ей. Каждый шаг давался с боем, словно само пространство сопротивлялось её продвижению к эпицентру катастрофы. Запах ударил в нос внезапно, словно физический удар. Это не был привычный аромат камина или горящих свечей. Воздух был пропитан тяжелой, липкой вонью горелой плоти и паленой шерсти. Запах бойни, смешанный с едким озоном темной магии. От этой сладковатой, тошнотворной вони спазмом сводило горло, а глаза начинали слезиться. Беллатрикс прижала край мантии к лицу, но это не помогало: вонь, казалось, впитывалась прямо в поры кожи. Чем ближе она подходила, тем отчетливее слышала звуки, доносящиеся из-за дверей. Это не были крики, кричать там было уже некому. Слышалось лишь глухое, утробное гудение пламени, и редкий, сухой треск разрушающегося мрамора. Беллатрикс коснулась ладонью створок дверей. Дерево было раскаленным, обугленным. Она знала, что за этим порогом её ждет не та прилежная ученица и даже не та гордая гриффиндорка, которую она знала. Там ждало нечто, сотворенное из чистой боли и её собственной ярости, доведенной до абсолюта. Она глубоко вдохнула этот отравленный воздух, расправила плечи и толкнула двери. Она шла не как победительница и не как слуга Тьмы. Она шла как человек, который готов сгореть в том самом пламени, которое сам же и разжег, лишь бы увидеть в глазах этой стихии хотя бы тень той девушки, которую она так отчаянно и поздно полюбила. Каждая клеточка её тела кричала об опасности, но тревога в её сердце была громче любого инстинкта самосохранения. Беллатрикс шагнула в пекло, готовая встретить финал, который она заслужила. Беллатрикс переступила порог, и реальность Большого зала обрушилась на неё всей тяжестью своего кошмара. Она замерла, не в силах сделать и вдоха. То, что она видела перед собой, не поддавалось описанию человеческим языком. Это не была битва, это было место тотального истребления, священная и страшная жертва, принесенная на алтарь безумия. Зал был затянут серым, медленно оседающим прахом, который тонким слоем покрывал всё: разбитые кубки, перевернутые дубовые столы и то, что осталось от её бывших соратников. Повсюду валялись обугленные куски тел, скрюченные в предсмертных судорогах черные остовы, которые когда-то были магами. Воздух был настолько плотным от вони горелой плоти и серы, что его можно было резать ножом. А в самом центре этого пепелища стояла Гермиона. Беллатрикс не узнавала её. Перед ней больше не было той хрупкой, измученной девчонки, которую она пыталась спасти. В мерцающем свете угасающего черного пламени высился ангел смерти. Холодный, величественный и пугающий в своем совершенстве. Волосы Гермионы разметались по плечам, словно застывшие языки тьмы, лицо было абсолютно белым, лишенным красок, а глаза… В них не осталось ничего человеческого. Это были два бездонных колодца, в которых плескалась пустота. Гермиона дышала тяжело, с хрипом, её грудная клетка судорожно поднималась и опускалась. Каждое её движение было рваным и автоматическим. Было очевидно, что она больше не принадлежит себе. Магия, которую она призвала, выжгла в ней всё личное, оставив лишь оболочку, инструмент возмездия. Беллатрикс почувствовала, как по щеке скатилась одинокая слеза, мгновенно испарившись от жара. Она медленно спрятала палочку в складки мантии. Она знала: если она сейчас поднимет оружие, это будет концом. Она шла вперед с пустыми руками, открытая, беззащитная, по колено в пепле тех, кого знала десятилетиями. — Гермиона… — её голос был едва слышным шелестом, но он прорезал гул догорающего пламени. Беллатрикс сокращала расстояние шаг за шагом. Она видела, как пальцы Гермионы, сжимающие палочку, побелели. Вокруг девушки начали виться тонкие струйки черного дыма, готовые сорваться в новую атаку. Но Беллатрикс не остановилась. Она подошла вплотную, чувствуя исходящий от кожи девушки невыносимый, сухой жар. Она не стала произносить заклинаний. Она просто протянула руки и медленно, с бесконечной, щемящей нежностью, притянула это подобие ангела к себе. Когда их тела соприкоснулись, Беллатрикс почувствовала, как Гермиону затрясло в мощном, неуправляемом ознобе. Женщина обхватила её руками, прижимая голову девушки к своему плечу, закрывая своими волосами этот страшный, выжженный мир вокруг них. Она вцепилась в Гермиону так, словно пыталась своим собственным телом, своей собственной грешной душой впитать ту тьму, что раздирала девушку изнутри. — Тише… я здесь, — шептала Беллатрикс, зарываясь лицом в её спутанные волосы. — Всё закончилось. Слышишь? Всё закончилось. Вернись ко мне. Она стояла посреди руин и смерти. Баюкая в объятиях своего личного палача, и в этот момент ей было всё равно, сгорит ли она заживо в следующую секунду или Мэнор рухнет им на головы. Главным было это судорожное биение сердца Гермионы под её ладонью. Единственное живое, что осталось в этом зале, полном пепла. Беллатрикс чувствовала, как под её руками содрогается тело Гермионы. Жесткое, натянутое, словно оголенный провод под чудовищным напряжением. Жар, исходящий от кожи девушки, обжигал даже сквозь плотную ткань мантии, но Беллатрикс не разжимала объятий. Она медленно отстранилась, лишь на расстояние вытянутой руки, чтобы заглянуть в это чужое, застывшее лицо. — Ты опять это сделала, — голос Беллатрикс дрогнул, в нем смешались гнев, шок и горькое восхищение. — Ты снова меня ослушалась. Я велела тебе ждать, а ты… Ты превратила этот дом в погребальный костер. Гермиона подняла взгляд. В её зрачках, расширенных до самых краев радужки, всё еще пульсировало отражение того черного пламени, которое только что пировало в этом зале. Она не выглядела раскаявшейся. Напротив, в её осанке появилось нечто пугающе монолитное, стальное. — Я уничтожила зло, Беллатрикс, — произнесла Гермиона. Её голос звучал ровно, лишенный эмоций. — Я выжгла заразу до самого корня. Разве не этого ты хотела, когда предавала своего Лорда? Разве не к этому мы шли? Беллатрикс медленно обернулась, оглядывая то, что осталось от Большого зала. Гордость магической Британии, вековые гобелены, резной камень. Всё было погребено под слоем липкого, серого праха. Она видела куски обгоревших мантий, бесформенные груды того, что когда-то было её семьей, друзьями и соратниками. Воздух всё еще дрожал от воплей, которые уже стихли, но навсегда впитались в эти стены. — Ты сожгла десятки людей заживо, Гермиона! — Беллатрикс резко взмахнула рукой, указывая на ближайшую кучу пепла, из которой торчал оплавленный край серебряной маски. — О каком зле ты говоришь? Ты посмотри вокруг! Это не правосудие, это бойня. Ты принесла в жертву всё, что здесь было, не оставив даже шанса на раскаяние. Ты стала тем самым чудовищем, которому они служили. Гермиона сделала шаг вперед, и под её сапогами хрустнули чьи-то останки. Она не вздрогнула. В её движении было столько ледяной уверенности, что Беллатрикс невольно отступила. — Цель оправдывает средства, — жестко отрезала Гермиона. — Ты сама учила меня, что полумеры ведут к поражению. Если бы я оставила их в живых, война бы никогда не закончилась. Они бы зализывали раны, прятались в тенях и ждали нового Лорда. Я разорвала этот круг. Да, я сожгла их, но теперь… теперь наступит мир. Тишина, Беллатрикс. Ты слышишь? В этом доме больше некому плести интриги и убивать за чистоту крови. Она протянула руку, её пальцы, всё еще испачканные гарью, коснулись лица Беллатрикс. — Ты хотела свободы? Я дала её тебе. Я выстроила её на костях тех, кто стоял у нас на пути. Теперь мы свободны. Весь мир свободен, потому что мы их уничтожили. Беллатрикс смотрела на неё и видела в этой измученной, запятнанной кровью девушке отражение самой себя. Той, какой она была в свои худшие годы, только Гермиона пошла дальше. Она сделала то, на что у Беллатрикс не хватило бы даже самого безумного мужества: она убила в себе человека ради идеи. — Мир, построенный на пепле, — прошептала Беллатрикс, чувствуя, как холод закрадывается в самую душу. — Ты думаешь, он будет стоять? Ты думаешь, ты сможешь с этим жить, когда пламя окончательно погаснет? — Я буду жить, — Гермиона едва заметно ухмыльнулась, и в этой ухмылке промелькнула тень той самой Беллатрикс, которую она так тщательно копировала. — Потому что рядом со мной будешь ты. И ты напомнишь мне, что цена была справедливой. Беллатрикс резко отстранилась, и этот жест был похож на пощечину. Она обвела зал коротким, яростным взмахом руки, словно пытаясь заставить Гермиону наконец увидеть реальность сквозь марево её праведного безумия. Взгляд Беллатрикс, острый и надломленный, впился в лицо девушки. — Буду жить с тобой? Ты в своем уме, Гермиона?! — её голос сорвался на хриплый, надрывный смех, в котором не было ни капли веселья, только горький яд. — Ты смотришь на меня и видишь героиню? Ты видишь женщину, которая заслужила тихий домик с садом? Очнись! Мне нет места в этом мире. Ни в том, который ты сожгла, ни в том, который ты собираешься построить на этих руинах. Она сделала шаг назад, и под её каблуком хрустнула чья-то обугленная палочка. Беллатрикс даже не вздрогнула. Вся её стать, вся эта аристократическая гордость сейчас казались лишь хрупким фасадом, за которым зияла бездна. — Ты питаешь лишь жалкие, детские иллюзии, Грейнджер, — продолжала она, и каждое слово падало между ними тяжелым камнем. — Ты думаешь, что если ты убила Лорда и сожгла его псов, то мир падет к твоим ногам и простит меня? Никто не даст мне свободу по мановению волшебной палочки. Ни одно министерство, ни один «светлый» волшебник не забудет, кто я такая. Я — Беллатрикс Лестрейндж. Я — та, кто пытала твоих друзей, та, кто служила Тьме десятилетиями. Моё имя — синоним кошмара, и никакое «искупление» в твоих глазах не смоет это с газетных полос и памяти людей. Беллатрикс подошла к Гермионе почти вплотную, глядя ей прямо в глаза, в которых всё еще догорало черное пламя. — Ты не понимаешь, — прошептала она, и в этом шепоте было больше боли, чем в любом Круциатусе. — Что бы я ни сделала, как бы я ни помогала тебе… для них я останусь монстром. Меня не простят. Никогда. Если я выйду отсюда живой, моя жизнь превратится в бесконечную череду паршивых ночлежек, чужих имен и вечного ожидания удара в спину. Я всю жизнь буду в бегах, Гермиона. Я буду тенью, за которой охотятся авроры, мечтая получить награду за мою голову. Она коснулась ладонью своей груди, там, где под кожей всё еще билось сердце. Живое и израненное. — Ты хочешь такой жизни для себя? Ты хочешь делить постель и хлеб с преступницей номер один? Ты молода, ты героиня, ты — будущее этого чертового мира. А я — его самое позорное прошлое. И это прошлое не отпустит меня, пока я не окажусь в Азкабане или в могиле. Твой «мир» потребует моей крови, Гермиона, просто чтобы успокоить свою совесть. И если ты попытаешься меня защитить, они сожрут и тебя. Беллатрикс замолчала, тяжело дыша. Вокруг них оседал пепел, укрывая пол серым саваном. Она смотрела на Гермиону с такой безнадежной любовью и такой же безнадежной ясностью, понимая, что их общая сказка закончилась здесь, в этом зале, пахнущем смертью. Финал был написан задолго до того, как они встретились, и никакое Адское пламя не могло выжечь клеймо с её предплечья. Гермиона стояла неподвижно, и в этом оцепенении было нечто пугающее, монументальное. Казалось, если она сделает хотя бы шаг, её тело, истощенное магическим выбросом и внутренним пожаром, просто рассыплется в пыль, как и те, кто лежал у её ног. Но её взгляд — прямой, тяжелый, лишенный всякой надежды, но полный решимости, не дрогнул. — Я смогу защитить тебя, — голос её прозвучал неестественно тихо, почти безжизненно, но в этой тишине звенела сталь. Она не предлагала, она констатировала факт, будто уже всё решила за двоих. За министерство и весь остальной мир. Беллатрикс сорвалась на крик, не в силах выносить это святое упрямство. Её голос эхом метался под сводами зала, ударяясь о закопченные колонны. — Ты не понимаешь, о чем говоришь! — она вскинула руки, указывая на руины. — Ты думаешь, что раз ты совершила это правосудие, тебе выдадут индульгенцию на монстра? Очнись, Грейнджер! Если ты хочешь быть со мной, нам нужно бежать. Прямо сейчас! Об этом скоро все узнают, и сюда ворвутся авроры! Они не будут разбираться, кто из нас герой, а кто палач. Они увидят горы трупов и меня рядом с тобой. Беллатрикс сделала резкий шаг вперед, сокращая последнюю дистанцию. Её рука, бледная, с длинными, чуть дрожащими пальцами, протянулась к Гермионе. В этом жесте было всё: и её страх, и её внезапная, ломающая хребет привязанность, и готовность бросить вызов всей вселенной ради этой девчонки. — Пошли со мной, — почти умоляла она, и её глаза, обычно пылающие безумием, сейчас молили о спасении. — Я знаю этот дом лучше, чем саму себя. Я знаю, как выбраться через старые лазы, которые не запечатаны. Я знаю, где спрятаться в Европе, где нас никто не найдет. Мы исчезнем, Гермиона. Просто растворимся. Гермиона качнулась. Она перевела взгляд на протянутую ладонь. Ту самую руку, которая когда-то причиняла ей невыносимую боль, а теперь предлагала сомнительную, призрачную свободу в тенях. В голове у девушки стоял гул, похожий на шум прибоя, и в этом гуле тонули голоса её друзей, её идеалы и прошлая жизнь. Она посмотрела на Беллатрикс, и в её глазах отразилась такая бездонная, вековая усталость, что женщине на мгновение стало страшно. — Я не могу... — прошептала Гермиона. Её голос надломился. — Белла... я больше не могу. Я устала от вечных скитаний. Я устала от лесов и палаток. От холода и страха, что за каждым поворотом нас ждет смерть. Я устала быть в бегах, даже если это будет бегство с тобой. Она обвела затуманенным взглядом пепелище, которое сама же и создала. — Ты предлагаешь мне новую клетку, только теперь без стен. Вечный страх, вечная ложь и ожидание авроров в дверях прибрежного кафе... — Гермиона горько усмехнулась. — Я выжгла этот дом, чтобы тишина наконец наступила. Я не хочу бежать, Белла. Я хочу, чтобы это просто закончилось. Здесь и сейчас. Она не протянула руку в ответ. Она осталась стоять в центре своего пепельного триумфа. Маленькая, сломленная девочка-ангел, которая слишком рано научилась убивать и слишком поздно — прощать себя. Беллатрикс замерла с протянутой рукой, чувствуя, как между ними вырастает невидимая, непреодолимая стена, которую не пробить ни магией, ни любовью. Она предлагала ей жизнь в тени, а Гермиона хотела лишь одного. Перестать сражаться за право дышать. Беллатрикс стояла совершенно разбитая, оглушенная этим тихим отказом сильнее, чем любым боевым проклятием. Воздух в зале, казалось, превратился в свинец, мешая дышать. Она хотела что-то сказать. Возразить, и закричать о том, что свобода в бегах — это всё же жизнь, но слова застряли в горле, когда она увидела, как сознание окончательно покидает тело Гермионы. Колени девушки подкосились внезапно, словно из её тела выдернули невидимый стержень. Она начала оседать, медленно и безвольно, но Беллатрикс среагировала мгновенно. С хищной, почти животной грацией она рванулась вперед и подхватила Гермиону. Не дав её хрупкой девушке соприкоснуться с жестким, покрытым пеплом мрамором. Беллатрикс опустилась на пол, укладывая голову девушки себе на колени. Она сидела в самом центре этого рукотворного ада, среди обугленных останков своей прежней жизни, и осторожно, гладила Гермиону по спутанным волосам. Её пальцы дрожали, когда она убирала с лица девушки серые хлопья пепла. Гермиона была пугающе легкой, бледной и такой беззащитной, что у Беллатрикс защемило в груди от невыносимой, острой нежности. Ей нужно было помочь. Плевать на министерство, плевать на авроров. Эта девочка отдала всё, чтобы выжечь тьму, и Беллатрикс не могла позволить ей умереть на этом пепелище.       Женщина приняла решение: она отнесет её наверх, уложит в постель, напоит восстанавливающими зельями. Даже если это будет последнее, что она сделает в своей жизни. Беллатрикс осторожно просунула руки под спину и колени девушки, приподнимая её хрупкое тело. Гермиона была почти невесомой, её голова бессильно откинулась на плечо женщины.       Она уже сделала первый шаг к выходу, когда тишину зала, нарушаемую лишь треском догорающих углей, разорвал грохот выбитых дверей.       — Министерство магии! Всем бросить палочки!       В зал ворвались авроры. Плотный строй людей в алых мантиях, с палочками наизготовку. Они замерли на пороге, и на их лицах мгновенно отразился весь спектр человеческого ужаса.       Беллатрикс застыла, крепче прижимая к себе Гермиону. Она отчетливо представила, как выглядит эта сцена со стороны. Большой зал древнего поместья, заваленный горами изуродованных трупов и слоями серого праха. Смердящий запах паленой плоти, от которого люди на входе начали задыхаться. И в самом эпицентре этой бойни, в круге выжженного камня — она. Беллатрикс Лестрейндж, самая опасная ведьма поколения, с безумным блеском в глазах, стоящая над пепелищем с телом «золотой девочки» на руках.       Для любого, кто вошел в эти двери, всё было очевидно. Никто не поверил бы в искупление. Никто не увидел бы жертвы. Для них это была картина финального безумия Пожирательницы смерти. Которая, потеряв своего Лорда, решила забрать с собой всех — и своих, и чужих.       Беллатрикс посмотрела на авроров, затем на мирно лежащую в её руках Гермиону, и на её губах появилась горькая ухмылка. Она знала, что сейчас произойдет. Она знала, что мир никогда не узнает правды об этом вечере. Но, чувствуя тепло тела Гермионы в своих руках, Беллатрикс поняла, что готова стать последним монстром в этой истории. Если это даст девочке шанс на ту самую тишину, о которой она так просила. Она не опустила руки. Она лишь выше подняла голову, встречая направленные на неё палочки своим самым вызывающим и бесстрашным взглядом.       Мир взорвался криками и грубыми командами, которые казались неуместными в этой торжественной тишине смерти. Один из авроров, молодой и с побелевшим от ужаса лицом, рванулся вперед. Он вырвал Гермиону из рук Беллатрикс так резко, будто спасал её из самой пасти ада.       — Нет! Отдай её! Ей нужен уход! — закричала Беллатрикс, и этот крик, лишенный былого величия, прозвучал как надрывный вой раненого зверя.       Она рванулась вслед за ним, её пальцы, испачканные гарью, тянулись к краю мантии Гермионы и безвольно свисающей руке. Ей нужно было всего одно касание, один короткий миг тепла на прощание. Чтобы убедиться, что искра жизни в этой девочке еще теплится. Но мир внезапно перевернулся.       Тяжелый удар сапогом в грудь сбил её с ног, вышибая остатки воздуха из легких. Беллатрикс рухнула на пол, в тот самый серый, липкий пепел, который еще недавно был её соратниками. Её лицо впечаталось в холодный мрамор, смешивая на коже свежую кровь из разбитой губы с грязью и прахом. Кто-то навалился ей на спину, вжимая в пол с такой ненавистью, будто пытался раздавить само её существование.       — Лежать, сука! Даже не дергайся! — прорычал над ухом чей-то голос, полный брезгливости.       Холодный металл магических наручников впился в запястья, мгновенно высасывая остатки магических сил. Оставляя после себя лишь звенящую, серую немощь. Беллатрикс не сопротивлялась. Она лежала, прижатая к полу, и смотрела сквозь пелену пыли, как авроры бережно уносят Гермиону к выходу. Золотистые кудри девушки в последний раз мелькнули в дверном проеме, прежде чем исчезнуть за спинами людей в алых мантиях.       Гермиона больше не была рядом. Эта мысль ударила сильнее, чем физическая боль, сильнее, чем осознание неминуемого Азкабана.       Беллатрикс обреченно выдохнула, и облачко пепла поднялось от её губ. Она позволила им поднять себя, позволила тащить свою ослабевшую фигуру к выходу. Она больше не была великой ведьмой, не была госпожой Мэнора. Она была лишь сломленной женщиной, чье сердце осталось лежать там, в центре выжженного зала.       Когда её вели мимо того места, где она в последний раз видела Гермиону, плотина рухнула. Первые слезы навернулись на глаза. Горячие, чистые, прокладывающие дорожки на её изуродованном гарью лице хлынули из глаз. Она не всхлипывала, она просто смотрела в пустоту дверного проема, и эти слезы были её единственным, безмолвным признанием в любви, которую мир никогда не поймет и не простит. Она уходила во тьму, зная, что цена тишины Гермионы — это её собственное вечное одиночество.