Ты умеешь хранить тайны?

      Белый свет не просто ослеплял, он ощущался физически, как тонкие, раскаленные иглы, вонзающиеся под веки. Гермиона медленно открыла глаза, и реальность обрушилась на неё стерильной, пугающей чистотой. Не было ни запаха гари, ни липкой вони пепла, ни тяжелого, угнетающего величия Мэнора. Был только запах антисептиков и давящая белизна больничного покоя Мунго.       Память вернулась мгновенным и сокрушительным ударом. Черное пламя. Холодные руки Беллатрикс. Тишина.       Гермиона резко села на кровати, и мир тут же совершил тошнотворный кульбит. В затылке взорвалась острая, пульсирующая боль, заставив её охнуть и схватиться за виски. Рядом тут же зашлись в истеричном ритме магические датчики: металлический прибор на тумбочке тревожно запикал, реагируя на её подскочившее давление и всплеск адреналина.       Дверь распахнулась почти мгновенно.       — Мисс Грейнджер! Вам категорически нельзя вставать! — запричитала влетевшая в палату медсестра в накрахмаленном чепце, но её голос тут же утонул в топоте тяжелых ботинок.       В палату буквально ввалились Гарри и Рон. Вид у обоих был такой, словно они неделю не спали и только что вылезли из эпицентра сражения. Рон, растрепанный и бледный, застыл у порога, а Гарри, чьи очки съехали набок, рванулся к кровати.       — Гермиона! Хвала Мерлину! — выдохнул Рон, прижимая руки к груди.       Медсестра, хлопоча над датчиками, строго посмотрела на неё, проверяя зрачки.       — Как вы себя чувствуете, дорогая? У вас было тяжелейшее магическое истощение, мы едва стабилизировали каналы.       Гермиона с трудом сглотнула, чувствуя, как в горле першит от сухости. Голос был чужим, надтреснутым, будто она долго кричала в пустоту.       — Всё в порядке... Правда. Но мне нужно... мне нужно поговорить с ними. Пожалуйста.       Медсестра хотела было возразить, глядя на её бледность, но, наткнувшись на лихорадочный, не терпящий возражений взгляд Грейнджер. Медсестра лишь поджала губы, поправила одеяло и, бросив строгое «не более десяти минут», вышла, плотно прикрыв за собой дверь.       Тишина палаты тут же наполнилась нетерпением. Рон опустился на край кровати, а Гарри встал напротив, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.       — Гермиона, что там произошло? — Гарри спросил это тихо, но в его голосе сквозило такое напряжение, что воздух, казалось, наэлектризовался. — Авроры нашли тебя в Мэноре... там было пепелище. Всё министерство на ушах. Говорят, Сам-Знаешь-Кто мертв, змея мертва, почти все Пожиратели уничтожены...       — Мы думали, ты погибла, когда Мэнор запечатало, — перебил его Рон, и его голос дрогнул. — А потом нашли тебя... на руках у этой безумной суки. Гермиона, это правда? Авроры говорят, Беллатрикс Лестрейндж держала тебя, как трофей. Она что-то сделала с тобой? Она пытала тебя? Расскажи нам всё! Как ты выжила? Кто их всех сжег?       Гермиона смотрела на свои руки. Тонкие, покрытые едва заметными следами от магических ожогов, которые еще не успели сойти. Перед глазами стоял не этот стерильный зал, а лицо Беллатрикс, залитое слезами, и её протянутая рука. Друзья ждали ответов, ждали подтверждения своих кошмаров о злой ведьме и невинной жертве, но внутри Гермионы рождалась совсем другая правда, которая могла разрушить этот только что обретенный мир. Она набрала в легкие побольше воздуха, чувствуя, как сердце предательски ускоряет бег.       Слова Рона ударили по нервам резче, чем любая физическая боль. Гермиона замерла, и в её глазах, еще минуту назад затуманенных слабостью, вспыхнул холодный, яростный огонь.       — Что с Лестрейндж? — её голос прозвучал слишком ровно, но за этой ровностью скрывалась лавина.       Рон, не заметив перемены в её состоянии, лишь отмахнулся, как от чего-то несущественного, само собой разумеющегося.       — С этой тварью? Сегодня её приговорят к поцелую дементора. Прямо в зале суда, если это можно так назвать. Кингсли и остальные решили не тянуть. Жаль, что нас там не будет. Я бы с удовольствием посмотрел, как из неё высасывают остатки её гнилой души.       Мир вокруг Гермионы качнулся, но на этот раз не от головокружения. Она резко сбросила одеяло и, игнорируя протестующий писк магических датчиков, спустила ноги с кровати. Больничная плитка обожгла ступни ледяным холодом, но она этого почти не почувствовала.       — Как сегодня? — прошептала она, и в её шепоте послышалась угроза. — Сколько я была без сознания?       Гарри, испуганный её внезапным порывом, мягко, но настойчиво перехватил её за плечо, пытаясь удержать на месте.       — Гермиона, тише, тебе нельзя вставать. Ты проспала два дня. Тебя вытащили из того ада в состоянии комы. Колдомедики говорили, что твои каналы выжжены...       — Два дня... — она задохнулась, глядя на Гарри широко распахнутыми глазами. — Два дня, и они уже назначили казнь? Без нормального разбирательства? Без суда? Гарри, это невозможно! Даже в военное время должны быть протоколы!       Рон лишь хмыкнул, сложив руки на груди. В его взгляде не было ни капли сочувствия. Только твердая, непоколебимая уверенность в собственной правоте.       — Да брось ты, Гермиона. О каком суде ты говоришь? С такой, как она, никто сюсюкаться не будет. Все и так всё видели. Авроры нашли её посреди гор трупов, она держала тебя, как окровавленную куклу. Весь Мэнор завален пеплом Пожирателей, Сам-Знаешь-Кто мертв. Министр считает, что это она устроила бойню, когда поняла, что проигрывает. Она заслужила это поцелуй еще десять лет назад, а сейчас это просто… уборка мусора.       Гермиона смотрела на Рона и не узнавала его. Точнее, она узнавала в нем ту самую слепую ярость, которую видела в глазах авроров. Для них всё было просто: черное и белое, зло и добро. Они не знали о том, что происходило в покоях Лорда. Они не слышали её крика, когда она падала в объятия Беллатрикс. Они не видели слез той, кого сейчас ведут на эшафот.       — Уборка мусора? — Гермиона медленно встала, пошатнулась, но устояла, сбросив руку Гарри со своего плеча. Её затрясло от осознания того, какая чудовищная несправедливость сейчас вершится под лозунгами победы. — Вы не понимаете... Вы вообще ничего не понимаете!       Она лихорадочно огляделась в поиске своей одежды. В голове пульсировала только одна мысль: если Беллатрикс казнят сейчас, то мир никогда не узнает правды. И, что самое страшное, Гермиона знала — Беллатрикс примет этот поцелуй молча, просто чтобы выгородить её, чтобы оставить Гермиону «чистой» в глазах общества.       — Где мои вещи? — она обернулась к друзьям, и в её взгляде было столько силы, что Рон невольно отступил на шаг. — Мне нужно в Министерство. Прямо сейчас.       — Гермиона, ты с ума сошла? Ты едва на ногах стоишь! — Гарри попытался преградить ей путь к двери. — Куда ты собралась? Казнь через пару часов, ты не успеешь, да и зачем тебе это?       — Чтобы спасти её, Гарри, — отрезала она, и этот ответ заставил обоих парней застыть в немом шоке. — Чтобы не дать вам стать такими же убийцами, как те, кого я только что сожгла.       — Ты сожгла? Что ты такое говоришь, Гермиона? — Гарри замер, его голос сорвался на высокой ноте.       Он смотрел на неё так, будто у неё внезапно выросли крылья или выросли клыки. В его глазах читался первобытный страх за её рассудок. Рон и вовсе застыл столбом, его рот приоткрылся, но не вылетело ни звука. Они ждали истории о спасении, о героическом сопротивлении, а получили признание в массовом убийстве.       Но Гермионе было плевать на их шок. Внутри неё тикали часы, и каждый удар сердца отдавался в ушах набатом: «Не успеешь. Не успеешь».       Она лихорадочно, дрожащими руками натягивала на себя свои вещи, которые нашла в прикроватной тумбе. Джинсы казались неподъемными, пальцы не слушались, путаясь в шнурках. Каждое движение прошивало тело электрическим разрядом боли, но ярость и вина гнали её вперед лучше любого бодрящего зелья.       — Я всё объясню потом, Гарри! Всё! — выкрикнула она, задыхаясь от усилий. — Если вы мне друзья, просто не мешайте!       Она рванула дверь палаты и выскочила в стерильный коридор Мунго. Мир тут же поплыл. Стены качнулись вправо, пол ушел из-под ног, и Гермиона болезненно впечаталась плечом в косяк. Перед глазами заплясали черные точки — предвестники нового обморока. Магическое истощение никуда не делось, оно сидело внутри голодным зверем, выпивая остатки сил, но она заставила себя выпрямиться.       — Она не бросила меня, — эта мысль жгла мозг. — Она могла уйти. Могла скрыться, исчезнуть, раствориться в тенях Европы, но она осталась. Она держала меня на руках, зная, что за это её ждет смерть.       Беллатрикс Лестрейндж, символ чистокровного безумия, пожертвовала своей последней возможностью на свободу ради того, чтобы Гермиона не умерла на холодном полу среди пепла. И теперь эта женщина стояла перед лицом дементоров, готовая принять вечную пустоту, лишь бы не разрушить легенду о «золотой девочке».       — Гермиона, стой! Ты упадешь! — Рон выбежал вслед за ней, пытаясь перехватить её за локоть, но она с удивительной силой оттолкнула его руку.       — Не трогай меня! — её голос звенел отчаянием. — Камин! Мне нужен камин в приемном покое!       Она почти бежала, хотя это больше напоминало ломаный бег раненого зверя. Каждое мгновение промедления представлялось ей тем самым моментом, когда холодные губы дементора касаются лица Беллатрикс. Она видела это лицо. Испачканное гарью, с глазами, полными слез, которые она видела перед тем, как окончательно провалиться в темноту.       — Я не дала ей уйти. Я сказала, что устала бежать. И из-за моей слабости её поймали, — вина травила её сильнее, чем любое проклятие.       Она ворвалась в лифт, лихорадочно нажимая на кнопки. Гарри и Рон влетели следом, молчаливые и подавленные. Гарри смотрел на неё с горьким пониманием. Он видел это безумие в её глазах и знал, что остановить её сейчас можно только заклятием, но он не мог поднять на неё палочку.       — Если ты это сделаешь, Гермиона, — тихо сказал Рон, глядя в пол, — тебя возненавидят все. Тебя объявят предательницей.       — Пусть, — отрезала она, глядя на цифры этажей. — Пусть ненавидят. Я лучше буду живой предательницей, чем мертвой героиней с кровью единственного человека, который меня не бросил, на руках.       Двери лифта открылись в вестибюль. Гермиона, шатаясь и хватаясь за стены, рванулась к зеленым вспышкам каминов. В её голове была только одна цель: Министерство магии, девятый уровень, зал суда. Она должна была успеть выкрикнуть правду до того, как тишина, о которой она так просила, станет вечной для Беллатрикс.       Зеленое пламя выплюнуло Гермиону в главном холле Министерства с такой силой, что она едва не протаранила фонтан Магического Братства. Она не тратила времени на то, чтобы отряхнуть пепел со своей одежды, торчащей из-под наспех накинутого пальто. Ее дикие, спутанные волосы, мертвенная бледность и лихорадочный, почти безумный блеск в глазах — заставлял клерков в строгих мантиях испуганно вжиматься в стены. Она не шла, она неслась, прорубая себе путь сквозь толпу, как таран.       — Грейнджер? Это Грейнджер?! — доносилось ей в спину, но она не оборачивалась.       Мир сузился до размеров золотых лифтов. Сердце колотилось в горле, каждый удар отдавался в висках: «Только бы не в зал суда, только бы сначала к Кингсли». Ей нужно было остановить этот маховик казни, пока он не набрал обороты.       Она вылетела на этаже руководства и, не сбавляя скорости, рванула к массивным дверям кабинета Министра. В приемной за столом сидела секретарь. Безупречно одетая ведьма, которая при виде всклокоченной Гермионы выронила перо.       — Мисс Грейнджер! О, Мерлин, вы же должны быть в Мунго! — ведьма вскочила, преграждая путь. — Министр Бруствер сейчас проводит экстренное совещание, он категорически занят и просил никого не…       — С дороги, — выдохнула Гермиона. В этом коротком приказе было столько сырой, необузданной силы, что секретарь на мгновение онемела.       — Я не могу вас пустить! Это нарушение протокола! — женщина попыталась схватить Гермиону за локоть, но та увернулась с поразительной для ее состояния ловкостью.       — Протоколы сгорят вместе с этим чертовым зданием, если вы сейчас же не отойдете! — выкрикнула Гермиона.       Она не стала ждать разрешения. Собрав последние крохи магических сил, она просто толкнула тяжелые дубовые двери обеими руками. Те распахнулись с грохотом, ударившись о стопоры.       Гермиона ввалилась в кабинет, едва не упав на ворс дорогого ковра. Кингсли Бруствер, стоявший у окна с несколькими советниками, резко обернулся. В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Министр выглядел изможденным, его золотая серьга тускло поблескивала в свете ламп.       — Гермиона? — Кингсли сделал шаг вперед, его лицо выражало смесь облегчения и глубочайшего недоумения. — Что ты здесь делаешь? Тебе нужно лежать, колдомедики сказали, что ты…       — Кингсли, останови это, — она перебила его, не заботясь о приличиях. Она стояла посреди кабинета, тяжело дыша, её грудь судорожно вздымалась. — Останови казнь Беллатрикс Лестрейндж. Сейчас же. Отмени распоряжение.       Советники переглянулись, один из них презрительно фыркнул:       — Мисс Грейнджер, вы явно не в себе после пережитого шока. Эта женщина — военная преступница, её поймали на месте бойни…       — Эта женщина — причина, по которой я стою здесь! — Гермиона сделала шаг к столу Кингсли, её голос окреп, наполняясь той самой сталью, которая выжгла Мэнор. — Вы собираетесь убить человека за то, чего она не совершала. Она не убивала Пожирателей. Она не тронула меня. Вы назначили поцелуй без суда, потому что вам нужен козел отпущения, чтобы закрыть эту главу крови. Но я не позволю вам это сделать.       Она смотрела прямо в глаза Кингсли, игнорируя шепот за спиной.       — Если вы не остановите это сейчас, я выйду к прессе и расскажу, кто на самом деле призвал то пламя. И поверьте, ваш «мирный порядок» не переживет правды о том, что его главная героиня — массовая убийца, а вы чуть не казнили единственную свидетельницу, которая могла это подтвердить.       Кингсли медленно опустил руки. В его взгляде промелькнуло понимание, от которого ему самому стало страшно. Гермиона стояла перед ним — израненная, в помятой одежде, но готовая разнести это Министерство до основания ради жизни женщины, которую все остальные считали воплощением зла.       Кингсли Бруствер долго вглядывался в лицо Гермионы, словно пытался разглядеть за её лихорадочным блеском глаз следы ментального вмешательства или безумия. Но он видел лишь чистую, обжигающую правду. Он медленно поднял руку, прерывая назревающий протест советников.       — Всем выйти, — голос Министра прозвучал как удар колокола. — И забудьте всё, что вы здесь слышали. Если хоть одно слово просочится в «Пророк» раньше времени, вы лично будете объясняться с Визенгамотом. Вон.       Когда тяжелые двери за последним чиновником закрылись, Кингсли тяжело опустился в свое кресло и указал Гермионе на стул напротив. Она не села. Девушка стояла, вцепившись пальцами в край его массивного стола, словно это была единственная точка опоры в рушащемся мире.       — А теперь расскажи мне всё, Гермиона, — тихо произнес он, сплетя пальцы в замок. — Без лозунгов и угроз. Что случилось в Мэноре на самом деле?       Гермиону прорвало. Слова вылетали из неё рваными кусками, она задыхалась, пытаясь уложить все время кошмара и секунды триумфа в логическую цепочку. Она рассказала ему о тихих разговорах в подвалах, о том, как Беллатрикс, ломая собственную природу и верность, передавала ей сведения о крестражах.       — Она не просто помогала, Кингсли! Она была тем рычагом, который перевернул эту войну! — Гермиона ударила ладонью по столу. — Это она убила Нагайну. Это она отсекла голову змее, пока я была с Пожирателями. Это она нанесла Лорду удар, от которого он не оправился. А пепел в зале... — она на мгновение запнулась, голос дрогнул, — это сделала я. Не она. Беллатрикс пыталась меня остановить. Она пыталась спасти Пожирателей от моей ярости, а потом едва спасала меня от самой себя.       Мужчина слушал, и его лицо становилось всё более мрачным. Он понимал масштаб катастрофы: Министерство собиралось казнить женщину, которая фактически выиграла для них войну изнутри.       Кингсли выслушал её, не перебивая, но с каждым словом Гермионы его лицо становилось всё более серым. Он не смотрел на неё, он смотрел на часы, висевшие над камином, чьи стрелки неумолимо отсчитывали последние минуты жизни Беллатрикс Лестрейндж.       — Гермиона, послушай меня внимательно, — голос Министра был сухим и жестким, как треск ломающегося дерева. — Если то, что ты говоришь — правда, если ты действительно готова подтвердить всё это под Веритасерумом и в Омуте памяти... то я, возможно, смог бы что-то предпринять.       Он резко развернулся к ней, и в его глазах не было сочувствия. Только холодная, пугающая реальность.       — Но времени нет. Ты понимаешь? Его просто нет! Я не всесилен, Грейнджер. Я — Министр переходного периода в стране, которая захлебывается от жажды мести. Чтобы остановить маховик системы, мне нужны доказательства, слушания, протоколы. Авроры уже внизу. Приказ подписан Визенгамотом в полном составе.       Гермиона хотела перебить его, но Кингсли шагнул вперед, нависая над ней всей своей мощью.       — Пока тебя опросят, пока созовут комиссию, пока юристы вынесут решение... пройдут часы. А у неё — минуты. Да, если ты докажешь её невиновность, Лестрейндж оправдают. Её имя очистят в учебниках истории, её признают ключевым агентом. Но это случится посмертно.       Он указал рукой на камин, в котором бешено крутилось зеленое пламя сообщений.       — Ты проснулась слишком поздно. Через пару часов дементоры сделают свою работу. И никакое чудо не сможет вернуть душу обратно в тело, даже если через день мы признаем её героиней. Ты опоздала, Гермиона. Система сожрет её раньше, чем мы успеем достать палочки.       Гермиона стояла, оглушенная этими словами, словно после физического удара. В кабинете стало невыносимо душно, воздух казался густым и липким от запаха старого пергамента и надвигающейся смерти. Она видела, как секундная стрелка на настенных часах делает свой беспощадный круг, и каждый тик отзывался в её голове коротким замыканием.       — Кингсли, я тебя умоляю... Прошу, сделай хоть что-нибудь! — голос её сорвался, превратившись в надрывный хрип. Она вцепилась в край его стола так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты не можешь просто стоять и смотреть, как её убивают за то, что сделала я!       Бруствер посмотрел на неё с тяжелой, свинцовой усталостью. В его взгляде не было злобы, только холодная логика человека, на чьих плечах лежала ответственность за целую страну.       — Что я могу, Гермиона? Пойми ты наконец — это закон, — он развел руками, и этот жест показался ей символом абсолютного бессилия. — Процедура запущена. Подписи собраны. Если я сейчас нарушу приказ Визенгамота без веских, мгновенных оснований, это будет конец едва зародившегося порядка. Нас обоих запрут в соседней камере.       — У меня есть доказательства! — выкрикнула Гермиона, подаваясь вперед. Её глаза лихорадочно блестели. — Они неопровержимые. И они не потребуют недель допросов. Мне не нужно ждать, пока юристы проснутся. У меня есть то, что закроет это дело за полчаса!       Кингсли замер. Он внимательно вгляделся в её лицо, пытаясь понять, не блефует ли она в порыве отчаяния. Но Грейнджер никогда не бросала слов на ветер, даже когда мир вокруг неё рушился.       — О чем ты говоришь? — коротко спросил он.       — Воспоминания. Но не просто обрывки, — она говорила быстро, глотая окончания. — У меня есть кулон, про который Беллатрикс рассказала мне в Мэноре на случай своей гибели. В нём запечатано всё: её беседы с Лордом, места, где спрятаны крестражи, её клятва защищать меня. А сам кулон сейчас на шее её кошки. И при мне моя палочка — она подтвердит, чье заклинание испепелило зал. Дайте мне всего полчаса, я принесу их.       Министр на мгновение закрыл глаза, взвешивая риски. Тишина в кабинете стала почти осязаемой.       — Хорошо, — наконец произнес он, резко открывая глаза. — Вот как мы поступим. Я немедленно созываю экстренный совет. Прямо сейчас, в малом зале. Соберу тех, кто еще способен мыслить рационально, а не только жаждет крови. Но у тебя очень мало времени, Гермиона. Каждая секунда приближает дементоров к ее камере в Азкабане.       Он быстро подошел к столу, выхватил чистый пергамент и написал официальное распоряжение.       — Я отправлю экстренную сову в Азкабан, — Кингсли взглянул на неё поверх очков. — Я прикажу приостановить вынесение приговора на десять, максимум пятнадцать минут «по техническим причинам». Это всё, что я могу выжать из системы, не поднимая бунт.       Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри снова закручивается тугая пружина действия.       — Найди свои доказательства. И молись, чтобы сова летела быстрее, чем двигается страх, — Кингсли приложил печать к письму. — Беги, Грейнджер. Если ты опоздаешь, твои доказательства превратятся в надгробную эпитафию.       Гермиона не стала дожидаться конца фразы. Она рванулась к дверям, уже на ходу соображая, где Гарри мог оставить её сумку с вещами. Ей нужно было совершить невозможное: обернуть время вспять и вырвать Беллатрикс из лап смерти, пока холод дементоров не выпил её душу досуха. Она вылетела в коридор, едва не сбив с ног очередного клерка, и её мысли были только об одном — лишь бы сова успела. Лишь бы Беллатрикс продержалась еще несколько минут.       Девушка вылетела из массивных дверей Министерства, едва не скатившись по ступеням. Легкие горели, будто она глотала битое стекло, а одежда, пропитавшаяся холодным лондонским туманом, липла к телу ледяным саваном. Ей было плевать на прохожих, которые шарахались в стороны, завидев всклокоченную, безумную девчонку с перекошенным от отчаяния лицом. Она нырнула в первый же безлюдный переулок, где вонь сырости и мусора забивала ноздри.       Она знала, что трансгрессировать в её состоянии — это чистое самоубийство. Магические каналы, едва подлеченные в Мунго, ныли от истощения, а сознание плыло, угрожая провалиться в спасительную темноту. Но перед глазами стоял не этот грязный тупик, а лицо Беллатрикс и холодные пальцы дементора, тянущиеся к её подбородку.       — Давай же... — прохрипела она, сжимая палочку так, что заболели суставы.       Гермиона зажмурилась, концентрируясь на единственном образе — обгоревшем остове поместья Малфоев. Рывок. Мир вывернулся наизнанку, сдавливая ребра железным обручем. Пространство выплюнуло её на опушке леса, в нескольких метрах от границ поместья. Она рухнула на колени, и её вырвало желчью от жуткого давления, но она тут же вскочила, не давая себе ни секунды на передышку.       Мэнор возвышался впереди, как гигантский обугленный скелет. Защитные купола пали вместе с Лордом, и теперь поместье выглядело жалко: почерневшие стены, выбитые окна и мертвая тишина, которая была страшнее любого крика.       Гермиона бежала, сбивая ноги в кровь о корни деревьев и камни. Её заносило на поворотах, ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие алые полосы, но она не чувствовала боли. Сил почти не осталось, тело работало на чистом адреналине и той самой яростной любви, которую она так долго боялась признать.       — Быстрее... быстрее! — шептала она, срываясь на бег, который больше напоминал агонию.       Она видела ворота, сорванные с петель аврорами во время штурма. Каждое дерево в этом лесу казалось ей призраком, тянущим к ней свои костлявые ветви. Она знала, где искать. Те самые доказательства — флаконы с воспоминаниями Беллатрикс и её собственный запечатанный дневник — были спрятаны в корнях старого тиса, на самой границе поместья, где магия Беллатрикс была наиболее сильной и могла скрыть тайник даже от поисковых заклятий Министерства.       Её сердце колотилось где-то в горле, звенящим набатом отсчитывая секунды. Она понимала, что сова Кингсли могла задержаться, что дементоры не знают жалости и не читают приказов об отсрочке. Если она не успеет забрать кулон и вернуться сейчас, то всё, что она сделала в кабинете Министра, станет лишь горьким эпилогом к трагедии, которую она сама же и допустила.       — Альголь! — сорванным голосом выкрикнула Гермиона, оглядывая мертвый фасад Мэнора. — Альголь, где же ты?       Она знала, что кошка Беллатрикс не была обычным питомцем. Гордая, своенравная, она всегда была рядом со своей хозяйкой. И именно на её шее, под густой шерстью, Беллатрикс застегнула тот самый кулон. Миниатюрный, из темного серебра, заговоренный так, что открыть его могла только Белла... или та, кому она доверяла безраздельно. В этом кулоне, в крошечном кристалле памяти, была запечатана вся правда: от первого дня предательства Лорда до последнего вздоха змеи.       Гермиона бежала вокруг дома, спотыкаясь об обломки статуй.       — Альголь! — она свистнула, как учила её Беллатрикс, когда они коротали ночи в ее покоях.       Из-за обгоревшего остова беседки мелькнула тень. Кошка выглядела жалко: некогда лоснящаяся шерсть свалялась, была перепачкана в грязи, одно ухо было прижато. Она смотрела на Гермиону с подозрением, готовая в любой момент раствориться в зарослях.       — Маленькая моя, иди сюда... Пожалуйста, — Гермиона упала на колени, протягивая дрожащие руки. — У нас нет времени. Белла... её убьют, если я не заберу кулон. Понимаешь? Её казнят!       Кошка замерла, принюхиваясь к запаху гари и больничных зелий, исходящему от Гермионы. Тишина вокруг стала невыносимой, давящей. Казалось, секунды утекают сквозь пальцы, как горячий песок. Наконец, Альголь сделала осторожный шаг, затем другой, и с коротким, надломленным мяуканьем ткнулась лбом в ладонь Гермионы.       Гермиона судорожно запустила пальцы в густой мех на шее животного. Есть! Холодный металл, тонкая цепочка. Она нащупала кулон — крошечный и тяжелый для своих размеров. Пальцы не слушались, едва справляясь с хитрым замком, но цепочка не поддалась. Девушка решила что времен на это нет и подхватила кошку на руки.       Она сжала кулон в кулаке, чувствуя, как магия Беллатрикс покалывает кожу. Это было оно. Неопровержимое, абсолютное доказательство, которое невозможно подделать. Кристалл памяти, в котором хранились не просто картинки, а сама суть того, что произошло.       — Спасибо... спасибо, — прошептала Гермиона, целуя кошку в грязный лоб.       Она вскочила, чувствуя, как сознание снова начинает меркнуть от запредельного напряжения. Сил на обратную трансгрессию почти не было, но образ Беллатрикс в Азкабане, стоящей перед дементором, зажег в её душе новую порцию адреналина. Она должна вернуться. Прямо сейчас. В зал совета, в это логово чиновников, и швырнуть им эту правду в лицо.       Гермиона зажмурилась, прижимая кошку к сердцу, и представила золотой холл Министерства. Мир вокруг неё задрожал и схлопнулся в точку. Либо она успеет, либо этот кулон станет единственной памятью о женщине, которую мир так и не захотел понять.       Девушка вывалилась из пространства в узком проулке за зданием Министерства, едва удержавшись на ногах. Тело отозвалось на трансгрессию вспышкой тошноты и дикой, выламывающей суставы болью, но она лишь крепче прижала к себе Альголь и кулон. Кошка, ошалевшая от двойного перемещения, вцепилась когтями в рубашку Гермионы, но та даже не поморщилась.       Вид у Грейнджер был запредельный: босая, одну туфлю она потеряла еще в лесу, в перепачканном сажей пальто, накинутом поверх помятой одежды, с лицом, на котором кровь смешалась с грязью и слезами. В руках — грязная, взъерошенная кошка, чей кулон сейчас стоил больше, чем всё золото Гринготтса. Она не шла — она прорывалась сквозь толпу в атриуме, как раненый, но смертельно опасный зверь.       — Прочь! С дороги! — хрипела она, когда клерки пытались преградить ей путь.       Ей было плевать на шепотки, на вытаращенные глаза и на то, что охрана уже потянулась к палочкам. В её голове тикал таймер, отсчитывая последние секунды до того, как в холодной камере Азкабана произойдет непоправимое.       Она ворвалась в лифт, лихорадочно нажимая на кнопки. Золотые решетки лязгнули, отсекая её от изумленной толпы. Альголь в её руках мелко дрожала, и Гермиона чувствовала это дрожание всем своим телом.       — Потерпи, маленькая, еще чуть-чуть... Мы успеем, — шептала она, прижимаясь лбом к холодной металлической стене лифта.       Когда двери открылись на уровне Министра, она вылетела в коридор, снося на своем пути стулья в приемной. Секретарша вскочила, собираясь закричать, но, увидев Гермиону, живую икону войны, превратившуюся в призрак из пепла, просто онемела.       Гермиона ворвалась в малый зал совета без стука. Двери с грохотом ударились о стены.       В зале стояла тяжелая, гнетущая атмосфера. Кингсли сидел во главе стола, окруженный пятью членами Визенгамота, чьи лица напоминали маски из застывшего воска. На столе лежали какие-то бумаги — возможно, те самые, что подтверждали исполнение приговора. При появлении Гермионы все вздрогнули.       — Гермиона... — Кингсли медленно поднялся, глядя на её жуткое состояние. — Ты... ты успела?       — Вот! — она выдохнула это слово вместе с остатками воздуха из легких, делая шаг к столу и опуская на него Альголь. — Вот ваши доказательства!       Кошка спрыгнула на полированную поверхность, зашипев на старых магов. Гермиона дрожащими руками нащупала серебряный кулон, висящий на шее животного, и рванула его на себя. Цепочка жалобно звякнула.       — В этом кристалле — всё, — голос Гермионы звенел от напряжения, срываясь на крик. — Каждая секунда её предательства ради нашего спасения! Каждое слово Лорда, каждая её клятва, принесенная мне! Здесь правда о том, кто на самом деле убил Нагайну и кто выжег Мэнор!       Она швырнула кулон прямо перед Кингсли. Крошечный серебряный предмет скользнул по столу, замирая в лучах магических светильников.       — Если вы сейчас же не остановите дементоров, — Гермиона посмотрела в глаза каждому из присутствующих, и в этом взгляде было столько необузданной, первобытной ярости, что один из судей отшатнулся. — Если вы позволите этому случиться... я клянусь, я уничтожу эту систему так же, как уничтожила Мэнор. У вас есть кристалл. Смотрите! Смотрите немедленно!       Она пошатнулась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Силы закончились. Всё, что она могла сделать, она сделала. Теперь судьба Беллатрикс зависела от того, насколько быстро Кингсли сможет прочесть магический код этого кулона и успеет ли его патронус достичь ледяных стен Азкабана раньше, чем последний вздох женщины растворится в пустоте.       Кингсли осторожно, но твердо перехватил Гермиону за локоть, не давая ей окончательно рухнуть на ковер. Он усадил её в глубокое кожаное кресло — то самое, в котором обычно сидели послы и главы департаментов.       — Всё, Гермиона. Присядь. Дальше я сам, — его голос был ровным, но в нем чувствовался гул надвигающейся бури.       Министр на мгновение задержал взгляд на кулоне, а затем перевел его на Альголь. Кошка сидела на столе, выгнув спину и глядя на верхушку магического истеблишмента так, словно те были кучкой назойливых грызунов. Кингсли, движимый каким-то странным порывом — то ли сочувствия, то ли попытки коснуться частички мира Беллатрикс, протянул руку, чтобы ободряюще погладить её по загривку.       Ответ был мгновенным. Альголь, не издав ни звука, молниеносно полоснула когтями по его ладони. На коже министра проступили четыре ровные алые полосы.       Кингсли не отдернул руку в испуге. Он лишь хмыкнул, рассматривая капли крови, и горько усмехнулся своим мыслям.       — Действительно... Глупо было рассчитывать, что кошка Лестрейндж окажется ласковой. Какая хозяйка — такой и зверь.       Он сжал кулон в кулаке, и тот на мгновение вспыхнул холодным лунным светом.       — Жди здесь. Я соберу совет в малом зале. Если этот кристалл покажет то, о чем ты говоришь, я обещаю — приговор будет заморожен до полного разбирательства.       Он вышел, плотно прикрыв за собой дубовые двери, и его тяжелые шаги быстро затихли в коридоре. Гермиона осталась в кабинете одна. Огромное пространство, заставленное артефактами и заваленное бумагами, казалось ей клеткой.       Она подтянула колени к подбородку, кутаясь в свое грязное, пахнущее гарью пальто. Альголь, почувствовав, что чужак ушел, спрыгнула со стола и по-хозяйски забралась к Гермионе на колени. Кошка была тяжелой и теплой, и это тепло было единственным, что удерживало Гермиону в сознании. Она запустила пальцы в свалявшуюся шерсть, слушая, как где-то в глубине кошачьей груди рождается едва слышное, надломленное мурчание.       Время в кабинете тянулось мучительно, превращаясь в густой, липкий кисель. Каждая минута ощущалась как час. Гермиона смотрела на магические часы на стене. Их стрелки двигались бесшумно, но в голове у неё они грохотали, как молоты. Где сейчас Белла? Видит ли она уже холодный туман, который нагоняют дементоры? Чувствует ли она, как надежда, которую она так старательно прятала за маской безумия, окончательно гаснет?       — Мы сделали всё, что могли, — прошептала Гермиона, закрывая глаза. — Мы успели, Альголь. Мы должны были успеть.       Она сидела в тишине главного кабинета страны, маленькая, измученная девушка с кошкой на руках, ожидая решения, которое либо подарит ей шанс на искупление, либо навсегда сделает её предательницей в глазах тех, кто сейчас решал судьбу женщины, ставшей для неё всем. Она не знала, сколько прошло времени, вечность или всего десять минут, но, когда за дверью снова послышались голоса, ее сердце замерло, пропуская удар.