Ты умеешь хранить тайны?

      Гермиона уронила голову на скрещенные руки, прямо на холодную поверхность министерского стола, и плечи её затряслись в беззвучных, ломающих тело рыданиях. Это не были слезы облегчения. Это была чистая, концентрированная агония ожидания, когда всё, что ты мог сделать, уже сделано, и теперь твоя жизнь, твоя совесть и жизнь единственного дорогого тебе человека зависят от росчерка пера равнодушных судей.       Она плакала о том, как несправедлив этот мир, который так легко вешает ярлыки. О том, как Беллатрикс, эта гордая, изломанная женщина, сейчас, возможно, стоит на коленях в сырой камере, готовясь к вечной тьме. О том, что она, Гермиона, сама чуть не стала палачом, когда позволила пламени поглотить Мэнор.       Внезапно в этой гнетущей тишине кабинета раздалось негромкое, вибрирующее мурчание. Альголь, которая до этого сидела неподвижной тенью на краю кресла, медленно, по-хозяйски мягко ступила на стол. Кошка подошла вплотную к лицу девушки, обдавая её теплом своего маленького тела. Гермиона не поднимала головы, боясь спугнуть это внезапное проявление близости, но тут почувствовала нежное, почти невесомое прикосновение. Альголь осторожно, словно боясь причинить боль, тронула лапкой мокрую щеку девушки, убирая прилипшую прядь волос.       Гермиона вздрогнула и медленно подняла голову. Её глаза, покрасневшие и опухшие от слез, встретились с вертикальными зрачками кошки. В этом взгляде не было прежней дикости. Только странное, почти человеческое сочувствие. Животное чувствовало ту же пустоту, ту же потерю, что и она.       Девушка дрожащей рукой потянулась к Альголь, и кошка не отстранилась. Напротив, она сделала шаг навстречу и с силой уткнулась лбом в ладонь Гермионы, замурчав так громко и настойчиво, что вибрация, казалось, передалась в самое сердце девушки. Это было похоже на безмолвное признание: Мы обе её любим.       Гермиона всхлипнула, на этот раз тише, и аккуратно, боясь показаться навязчивой, обняла Альголь. Она зарылась лицом в свалявшуюся грязную шерсть, в которой всё еще едва уловимо — сквозь гарь и копоть, пробивался запах духов Беллатрикс. Тот самый аромат сандала и ночного дождя, который Гермиона научилась узнавать из тысячи других.       — Мы вернем её, слышишь? — прошептала она в мягкий мех, чувствуя, как кошка доверчиво прижимается к её груди. — Мы не дадим им её забрать.       В этом объятии было всё: их общая потеря, их общая надежда и та хрупкая связь, которую Беллатрикс оставила после себя. Гермиона сидела так, баюкая кошку, как самое драгоценное сокровище, и на мгновение тишина кабинета перестала быть пугающей. Теперь в ней была не только смерть, но и жизнь, упрямо бьющаяся в такт двум израненным сердцам.       Двери кабинета распахнулись с тяжелым, усталым стоном. Кингсли вошел медленно, и вся его мощная фигура казалась ссутулившейся под непомерным грузом. Его лицо было серым, а глаза — ввалившимися и пустыми. Он выглядел как человек, который только что прошел через пытку тишиной и чужим неверием.       — У нас получилось, — голос Министра был едва слышен, лишенный всякого триумфа. — Совет принял записи. Приговор заморожен до пересмотра.       Гермиона почувствовала, как внутри всё на мгновение замерло, а затем рванулось вперед, к жизни. Она уже открыла рот, чтобы выдохнуть слова благодарности, но Кингсли поднял руку, пресекая любую радость. Его взгляд был прикован к часам.       — Но есть проблема, Гермиона. Ответа от начальника охраны Азкабана до сих пор нет. Сова не вернулась, Патронус не принес подтверждения. Есть вероятность... — он запнулся, и в этой паузе Гермиона услышала приговор, — вероятность, что из-за магических бурь над морем или неразберихи после падения Лорда, и они просто не получили приказ.       Гермиона вскочила так резко, что Альголь соскользнула с её колен, недовольно мяукнув. Сердце девушки пустилось в галоп, выбивая в груди безумный ритм. Время, которое она так отчаянно выгрызала у системы, снова начало таять, превращаясь в смертельный яд.       — Нет... — прошептала она, и её пальцы судорожно вцепились в спинку кресла. — Они не могут... Кингсли, они же не могут начать без официального подтверждения?       — В Азкабане сейчас хаос, Гермиона. Охрана на взводе, они боятся бунта и хотят покончить с «последними призраками прошлого» как можно скорее. Для них Лестрейндж — это не подсудимая, это пороховая бочка, которую нужно поскорее утопить.       Он выпрямился, и в его осанке снова проступила сталь.       — Нам нужно спешить. Если приказ не дошел по воздуху, мы доставим его лично. Прямо сейчас.       Кингсли не стал тратить время на вызов охраны или подготовку официальной делегации. Он схватил со стола свиток с печатью Совета и жестом приказал Гермионе следовать за ним. Они почти бежали по коридорам Министерства, мимо ошарашенных сотрудников, к зоне международной трансгрессии.       Гермиона прижимала к себе кошку, чувствуя, как холод Азкабана уже тянется к ней сквозь пространство. Она знала: если они опоздают хотя бы на минуту, если сова действительно сбилась с пути, то всё, что они сделали станет лишь бессмысленным набором фактов, зачитанных над пустой оболочкой женщины, которая когда-то умела смеяться в лицо смерти.       — Держись за меня, — скомандовал Кингсли, когда они достигли площадки.       Мир вокруг них задрожал, готовясь к новому прыжку во тьму, и Гермиона зажмурилась, моля лишь об одном: чтобы ледяное дыхание дементоров не оказалось быстрее их отчаяния.       Азкабан встретил их не просто холодом, он встретил их абсолютной, вакуумной тишиной, от которой закладывало уши. Здесь даже воздух казался пропитанным многолетним отчаянием и привкусом ржавчины. Стены крепости сочились ледяной влагой, а свет факелов едва пробивался сквозь серую хмарь, обволакивающую коридоры.       Кингсли, чьё лицо в этом свете казалось вылитым из свинца, коротко кивнул Гермионе.       — Стой здесь. Внутрь, к камерам, я тебя не пущу. Дементоры всё еще там, и в твоем состоянии это верная смерть. Я найду начальника охраны.       Он скрылся за тяжелой кованой дверью, и его шаги мгновенно поглотил камень. Гермиона осталась одна в пустом, гулком холле. Альголь, прижатая к её груди, замерла, превратившись в неподвижный комок напряженных мышц. Кошка не мурчала, она лишь смотрела в темноту коридоров расширенными, угольно-черными зрачками.       Гермиона мерила шагами ледяной пол. Секунды тянулись, как тяжелые капли воды со сводов. Она вглядывалась в каждый блик, прислушивалась к каждому шороху, чувствуя, как внутри всё выгорает от неизвестности.       — Пожалуйста, только не сейчас. Только не так, — билась в голове единственная мысль.       Внезапно в дальнем конце коридора послышался сухой скрип и тяжелое шарканье подошв. Гермиона замерла, перестав дышать. Из-за угла медленно вышли двое мужчин в форме тюремной охраны. Их лица были скрыты тенями, но то, что они несли, заставило сердце Гермионы пропустить удар, а затем сорваться в безумный, захлебывающийся бег.       Это были носилки. На них лежало тело, полностью скрытое тяжелой белой простыней. Ткань подчеркивала неподвижные контуры: изящный изгиб плеч, острые колени, копна волос, которая нелепым, темным пятном проступала под белизной в изголовье. По размерам и очертаниям не оставалось никаких сомнений — это была женщина. Хрупкая, неподвижная, окончательно замолчавшая женщина.       — Нет... — выдохнула Гермиона, и этот звук больше походил на хрип умирающего. — Нет, нет, нет!       Мир вокруг нее окончательно рухнул. Визенгамот, кулон, Кингсли, правда — всё это вдруг стало пылью, мусором, не имеющим значения. Она опоздала. Сова не долетела. Система оказалась быстрее её любви.       Гермиона, не помня себя, бросилась вперед. Альголь с диким мяуканьем вырвалась из её рук и исчезла в тени, но девушка этого даже не заметила. Она подбежала к носилкам, едва не сбив с ног одного из охранников.       — Стой! Остановитесь! — закричала она, и этот крик, полный первобытной боли, эхом разнесся по всей тюрьме.       Слезы застлали глаза, превращая всё вокруг в размытое пятно. Она упала на колени прямо перед носилками, преграждая им путь. Её трясло так, что зубы выбивали дробь. Дрожащими, ледяными пальцами она вцепилась в край белой простыни, боясь и одновременно жаждя увидеть то, что скрыто под ней.       — Белла... — простонала она, захлебываясь рыданиями. — Прости меня... Я не успела... Я не успела, Белла!       Она прижалась лбом к неподвижному телу через ткань, чувствуя лишь мертвенный холод, исходящий от носилок. Всё внутри неё выло от несправедливости. Она прошла через огонь, она уничтожила приспешников самого страшного мага столетия, она переиграла политиков, чтобы в итоге найти лишь это — холодную простыню в коридоре Азкабана. Гермиона зажмурилась, не в силах сорвать ткань, желая лишь одного. Чтобы это всё оказалось кошмаром, от которого она вот-вот проснется в своей палате в Мунго. Но камень пола был слишком реальным, а тишина — слишком окончательной.       Кингсли подлетел к ней вихрем, его тяжелая мантия взметнулась, перекрывая тусклый свет факелов. Он схватил Гермиону за плечи, с силой оттаскивая её от носилок, едва не волоча по ледяному полу. Его пальцы впились в её предплечья, пытаясь привести в чувство.       — Что ты творишь, Гермиона?! Приди в себя! — рявкнул он, и его голос громом раскатился по узкому коридору, заставляя охранников вздрогнуть.       Гермиона не слышала его. Она задыхалась, воздух застревал в горле комом битого стекла, а грудную клетку сдавливало невидимым обручем. Лицо было мокрым от слез, волосы слиплись, а в глазах застыл такой дикий, первобытный ужас, что Кингсли на мгновение сам похолодел.       — Мы не успели... — прохрипела она, содрогаясь всем телом. — Кингсли, мы не успели! Она мертва! Посмотри на неё... Мы опоздали на чертову минуту!       Её голос сорвался на тонкий, вибрирующий крик, полный такой безнадежности, что двое охранников переглянулись, не зная, стоит ли им выхватывать палочки или просто бежать прочь от этой сумасшедшей. Они стояли, застыв как истуканы, удерживая тяжелые носилки, пока Грейнджер билась в руках Министра.       Кингсли резко выдохнул и, не отпуская одну руку Гермионы, другой дотянулся до края белой простыни. Он рванул ткань вверх одним коротким, решительным движением, открывая лицо той, что нашла свой конец в этих застенках.       Гермиона зажмурилась, готовясь увидеть безвольно откинутую голову с копной черных кудрей, но вместо этого услышала лишь тихий шелест ткани. Она заставила себя открыть глаза.       Под простыней лежала женщина. Но это была не Беллатрикс. Лицо покойницы было изрезано глубокими морщинами, кожа напоминала старый, пожелтевший пергамент, а редкие седые пряди выбились из-под савана. Это была какая-то старая узница, чье сердце просто не выдержало холода Азкабана, не дождавшись ни суда, ни поцелуя. Совершенно чужой, незнакомый человек.       Гермиона отшатнулась, её ноги подкосились, и, если бы не железная хватка Кингсли, она бы снова рухнула на камни. Облегчение ударило в голову с такой силой, что её едва не вырвало. Она смотрела на мертвое тело, на двух ошарашенных людей в форме, которые взирали на неё как на привидение, и не могла вымолвить ни слова.       — Это не она, — тихо, но твердо сказал Кингсли, опуская простыню обратно и кивком приказывая охране уходить. — Слышишь, Гермиона? Это не она. Жива твоя Лестрейндж.       Охранники, не дожидаясь повторения, почти бегом припустили по коридору, стремясь поскорее унести свой мрачный груз подальше от этой странной, пахнущей гарью и безумием девушки.       Гермиона прижалась спиной к влажной стене, сползая по ней вниз. Её била крупная дрожь. В ушах всё еще стоял собственный крик, а перед глазами — белая ткань. Она закрыла лицо руками, пытаясь унять судорожные всхлипы. Она не была мертва. Еще нет.       — Кингсли... — она подняла на него заплаканные глаза. — Где она? Где она сейчас?       Гермиона привалилась к ледяной стене, хватая ртом воздух, который всё еще отдавал привкусом смерти. Облегчение было таким резким, что на мгновение в глазах потемнело. Под белой простыней была не она. Не те черты, не та аура, не та жизнь.       Но Кингсли не дал ей времени прийти в себя. Он не стал дожидаться, пока она перестанет дрожать, и снова мертвой хваткой вцепился в её плечо, рывком заставляя выпрямиться.       — Рано плакать, Гермиона, — его голос полоснул по нервам, как холодное лезвие. — То, что это не её труп, не значит, что мы успели.       Гермиона вскинула на него воспаленные глаза, и сердце в груди снова забилось о ребра, как пойманная птица.       — О чем ты? Ты же сказал... ты сказал, что приказ дошел!       — Приказ застрял в канцелярии на верхнем уровне, — отчеканил Кингсли, уже увлекая её за собой вглубь коридора, прочь от застывших в шоке охранников. — Начальник охраны еще не вскрыл пакет. Она уже в месте проведения казни. Прямо сейчас её выводят на ритуальную площадку.       Гермиона почувствовала, как по позвоночнику пробежала ледяная судорога. Площадка для Поцелуя. Открытый выступ над морем, где холод дементоров достигает своего пика. Самое жуткое место Азкабана, откуда еще никто не возвращался собой.       — Бегом, Грейнджер! — рявкнул Кингсли.       Они неслись по бесконечным винтовым лестницам вниз, в самые недра крепости. Сапоги Кингсли грохотали по камню, а Гермиона едва поспевала за ним, чувствуя, как температура вокруг падает с каждым пройденным пролетом. Альголь, вынырнувшая из теней, неслась следом черным безмолвным пятном.       Воздух стал густым, как кисель, и по стенам пополз иней. Это означало только одно: дементоры уже там. Они уже кружат над жертвой, ожидая, когда страх и отчаяние достигнут нужного градуса, чтобы сорвать последний покров.       — Если мы не ворвемся туда в ближайшие три минуты, — бросил Кингсли через плечо, — никакие доказательства в твоем кулоне не будут иметь смысла. Мы увидим только то, как из неё выпивают душу.       Гермиона закусила губу до крови, концентрируя всю оставшуюся волю в один единственный порыв. Боль в теле исчезла, уступив место выжигающему всё внутри страху. Она не видела стен, не видела ступеней. Впереди, за тяжелыми коваными дверями, ведущими на площадку, уже слышался этот характерный, свистящий хрип существ, не знающих жалости. Она бежала навстречу этому звуку, зная, что это последний спринт в её жизни. Либо она распахнет эти двери сейчас, либо её мир навсегда погрузится в тишину.       Тяжелые кованые створки распахнулись с оглушительным скрежетом, являя взору суровую, открытую всем ветрам площадку над бездной Северного моря. Там, в кольце могильного тумана, на коленях стояла Беллатрикс. Её руки были закованы в антимагические кандалы, голова бессильно запрокинута, а лицо казалось маской из серого мела.       Над ней, застилая собой тусклое небо, уже завис дементор. Тварь в лохмотьях склонилась к её губам, и Гермиона услышала этот жуткий, хлюпающий звук вдоха, которым чудовище высасывало саму жизнь. Кожа Беллатрикс начала покрываться изморозью, а глаза медленно закатывались, уходя в бесконечную пустоту.       — ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ! — этот крик вырвался из горла Гермионы вместе с последними остатками её души.       Две ослепительные серебряные вспышки ударили синхронно. Огромная сияющая рысь Кингсли и выдра Гермионы, которая в этот миг казалась яростной и мощной, как никогда, прорезали мрак. Дементора буквально отшвырнуло назад. Тварь издала разочарованный свист и отлетела к краю скалы, растворяясь в сером мареве.       Гермиона не видела ничего, кроме обмякшего тела на камнях. Она рванулась вперед, игнорируя окрик Министра.       — Гермиона, стой! Там опасно! — Кингсли попытался перехватить её за плечо, но она вывернулась с силой, которой в ней не должно было быть.       Она рухнула на колени прямо в ледяную слякоть рядом с Беллатрикс, подхватывая её, не давая голове женщины удариться о камни. Беллатрикс была едва жива: ледяная, белая как мел, её дыхание было настолько слабым, что едва чувствовалось. Она не узнавала Гермиону, её зрачки были расширены, отражая лишь пережитый ужас поцелуя, который почти состоялся.       — Тише, тише, моя хорошая... Я здесь. Я рядом, — шептала Гермиона, захлебываясь от нежности и боли.       Она обхватила женщину руками, пытаясь отдать ей всё свое тепло, всю свою жизнь, которая еще теплилась в теле. Она прижала голову Беллатрикс к своей груди, укрывая её своим пальто, целуя холодный, испачканный грязью лоб.       — Всё хорошо, слышишь? Никто тебя больше не тронет. Я не позволю. Я их всех сожгу, если они хоть раз еще к тебе прикоснутся, — слова срывались с губ Гермионы лихорадочным потоком. — Я защищу тебя. Мы успели, Белла...       Беллатрикс едва заметно дрогнула. Её пухлые, искусанные губы зашевелились, но из них вырвался лишь невнятный хрип. Она была на грани — физически и ментально уничтожена застенками Азкабана. Но в тот момент, когда пальцы Гермионы переплелись с её ледяными пальцами, в её глазах на долю секунды промелькнуло осознание.       Альголь, пробравшись сквозь строй застывших от неожиданности авроров, подбежала к ним и начала тереться о плечо хозяйки, громко и требовательно мурча. Гермиона сидела посреди этой страшной площадки, баюкая самую опасную женщину Британии, и ей было абсолютно плевать, что за ними наблюдают. В этом ледяном аду сейчас существовали только они двое и та правда, которую Гермиона готова была защищать до самого конца.       Кингсли стоял неподвижно, возвышаясь над ними темной, величественной скалой. Вокруг площадки замерли авроры. Их палочки всё еще искрили от остаточного напряжения, а лица выражали крайнюю степень замешательства. Министр медленно поднял руку, останавливая любое движение.       — Назад, — не оборачиваясь, бросил он своим подчиненным. — Не приближаться. Это приказ.       Он подошел сам. Тяжелые шаги Кингсли глухо отдавались в камне. Он присел рядом с Гермионой, которая продолжала судорожно прижимать к себе едва живую Беллатрикс. Его голос, обычно громоподобный, теперь звучал мягко и вкрадчиво.       — Гермиона, послушай меня. Ты сделала невозможное. Ты вырвала её у лап смерти. Но посмотри на неё... и посмотри на себя. Ты едва стоишь на ногах.       Он осторожно коснулся руки Гермионы, пытаясь разомкнуть её пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в тюремную робу Лестрейндж.       — Я лично позабочусь о ней, — пообещал Кингсли, глядя Гермионе прямо в глаза. — Её перевезут в закрытый блок Мунго под мою ответственность. Никаких дементоров, никаких допросов, пока колдомедики не приведут её в чувство. А тебе нужно вернуться в свою палату. Ты на грани магического выгорания.       Гермиона с огромным трудом, преодолевая почти физическое сопротивление собственного тела, оторвалась от женщины. Она смотрела на бледное, изможденное лицо Беллатрикс, чьи ресницы едва заметно подрагивали. Каждое мгновение разлуки казалось ей предательством, но она видела, что женщине нужна помощь, которую она сейчас дать не в силах.       — Я не вернусь в больницу, Кингсли, — её голос был тихим, но в нем снова проступила та самая сталь, перед которой отступали даже Пожиратели. Она подняла на руки Альголь, которая тут же вцепилась в неё, признавая как свою единственную защиту. — Мне нужно следить за кошкой. Она всё, что осталось у Беллы. И я... я должна быть там, где смогу позаботиться о ней и собраться с мыслями.       Кингсли долго смотрел на неё. Грязную, босую, израненную, но абсолютно непоколебимую. Он понимал, что спорить с Гермионой Грейнджер сейчас — всё равно что пытаться остановить лавину чайной ложкой.       — Хорошо, — кивнул он. — Я провожу тебя.       Он помог ей подняться. Ветер Азкабана в последний раз хлестнул их холодом, прежде чем они шагнули в изумрудное пламя портала.       Через несколько минут они уже стояли на тихой, сонной улочке на окраине Лондона. Здесь пахло дождем, мокрым асфальтом и вечерним покоем. Миром, который казался Гермионе бесконечно далеким. Её скромный дом с кирпичными стенами и заросшим садом выглядел единственным безопасным местом во всей вселенной.       Кингсли сопроводил её до самой двери. Он подождал, пока она трясущимися руками вставит ключ в замок.       — Отдыхай, Гермиона, — тихо сказал Министр. — Я пришлю уведомление, как только её состояние стабилизируется. И... спасибо тебе. За то, что не дала нам сегодня стать монстрами.       Гермиона ничего не ответила. Она просто зашла внутрь, прижимая к себе Альголь, и закрыла дверь. В доме было темно и пахло старыми книгами. Она опустилась на пол прямо в прихожей, не раздеваясь. Кошка спрыгнула на ковер и начала вылизываться, а Гермиона сидела в тишине, слушая биение собственного сердца и зная, что война наконец-то закончилась. По-настоящему. И теперь началась долгая, изнурительная битва за ту, что осталась там, в стерильной белизне больничного блока.       Тишина в доме была почти осязаемой, нарушаемой только мерным тиканьем настенных часов. Гермиона чувствовала себя выжатой до капли, словно из неё вытянули не только магию, но и сами кости. Однако взгляд Альголь, пристальный и требовательный, не давал ей просто провалиться в забытье прямо на полу прихожей.       — Да, ты права... ты, наверное, жутко голодна, — прохрипела Гермиона, обращаясь к кошке.       Она поплелась на кухню, держась за стены. Каждый шаг отдавался в голове тупой пульсацией. В холодильнике было негусто. Она не была дома целую вечность, но в глубине нашлась упаковка дорогой ветчины. Гермиона дрожащими руками нарезала мясо мелкими кусочками и выложила на блюдце.       Альголь не заставила себя ждать. Она спрыгнула со стола и с неожиданным для её аристократичного вида рвением принялась за еду. Хруст и мерное чавканье стали первыми живыми звуками в этом застывшем доме. Гермиона смотрела на неё, и в груди понемногу отпускало ледяное оцепенение Азкабана.       Сама она есть не хотела. Тошнота всё еще стояла комом в горле, но понимала, что если не закинет в себя хоть что-то, то просто не дойдет до кровати. Она на автомате поставила чайник. Пока вода закипала, Гермиона соорудила себе самый грустный бутерброд в мире: подсохший хлеб и сиротливый ломтик сыра. Когда она опустилась на стул с кружкой горячего чая, Альголь уже закончила свой пир.       Кошка запрыгнула на стол и уставилась на скудный ужин Гермионы с явным, почти человеческим неодобрением. Её янтарные глаза словно говорили: «И это всё, на что способна спасительница магического мира?»       — Обещаю, что поем нормально... честное слово. Но потом, — слабо улыбнулась Гермиона, отламывая кусочек хлеба. — Сейчас просто нет сил даже жевать, Альголь.       Кошка подошла ближе, бесшумно ступая по дереву стола. Гермиона замерла. Она помнила, как Альголь полоснула Кингсли, и её рука невольно дрогнула, когда она осторожно, едва дыша, потянулась к голове животного. Это было опасно, это было глупо, но ей до боли требовался этот тактильный контакт и доказательство того, что она не одна в этой пустоте.       К её удивлению, кошка не выпустила когти. Она лишь прищурилась и, помедлив секунду, сама подставила лоб под пальцы девушки. Шерсть была жесткой, пропахшей пылью и дымом, но под ней чувствовалась живая, горячая пульсация.       — Ты ведь скучаешь по ней, да? — тихо спросила Гермиона, продолжая медленно гладить Альголь за ухом. — Я тоже. Чертовски скучаю. Кажется, я сошла с ума, раз пошла против всех ради неё. Но когда она была там... на скале. Она была такой... маленькой.       Кошка замурчала. Сначала тихо, почти не слышно, а потом всё громче, вибрируя под ладонью Гермионы. Этот звук действовал лучше любого успокоительного зелья. Гермиона болтала с ней, рассказывая всякие глупости о том, как она поставит когтеточку в гостевую комнату. Чтобы Альголь было где спать, играть и точить коготки. И как они вместе будут ждать новостей из больницы.       Она гладила кошку, а та, закрыв глаза, позволяла себе эту минутную слабость, связывая их двоих невидимой нитью общего ожидания и общей, сумасшедшей надежды на то, что завтрашний день принесет хоть немного света.       Гермиона чувствовала, как на ней коркой засыхает Азкабан: ледяная пыль застенков, гарь выжженного Мэнора, кровь и соленая морская взвесь. Это была не просто грязь, это была сама война, впитавшаяся в поры. Оставив кошку доедать ветчину, девушка побрела в ванную. Каждое движение отдавалось свинцовой тяжестью, но желание смыть с себя этот день было сильнее изнеможения.       Она включила воду на максимум, позволяя горячему пару заполнить тесное пространство, и щедро плеснула в воду лавандовое масло и пену. Когда ванна наполнилась до краев, Гермиона скользнула в обжигающую воду. Сначала было больно. Горячая вода жалила ссадины на ногах и царапины на плечах, но через пару минут тело обмякло, окончательно сдаваясь. Она откинула голову на бортик и закрыла глаза, погружаясь в аромат цветов и тепло, которое наконец-то начало пробиваться сквозь внутренний озноб.       Тихий всплеск заставил её вздрогнуть. На край ванны, балансируя между флаконами с шампунем, запрыгнула Альголь. Кошка выглядела комично: взъерошенная, с клочками сажи на хвосте, но в её взгляде всё еще читалось аристократическое достоинство. Она наклонилась и аккуратно, кончиком лапки потрогала густую пену.       — Ты тоже хочешь искупаться? — спросила Гермиона, открыв глаза. Голос после рыданий звучал глухо и хрипло.       Альголь посмотрела на неё, затем на свои грязные лапы и коротко, требовательно мяукнула. Она явно не собиралась оставаться в таком неопрятном виде, даже если для этого требовалось пойти на крайние меры.       — Хорошо-хорошо, обещаю быть аккуратной, — слабо улыбнулась Гермиона. — Беллатрикс бы меня убила, если бы я обидела её любимицу.       Девушка нехотя выбралась из горячего блаженства, обернувшись пушистым полотенцем. Она набрала в раковину теплой воды, добавив каплю мягкого магического мыла, которое не щипало глаза. Весь процесс напоминал священнодействие: Гермиона бережно подхватила Альголь и опустила в воду. Кошка напряглась, впиваясь когтями в фаянс, но не издала ни звука, лишь преданно и немного испуганно смотрела на Гермиону.       — Чш-ш... маленькая, всё почти закончилось, — шептала Гермиона, смывая грязь с её густой шерсти. — Сейчас будем чистые. Обе.       Она аккуратно вымыла кошку, смывая серую пену и возвращая её шубке угольно-черный блеск. Альголь терпела, лишь изредка подергивая ушами. Когда всё было кончено, Гермиона закутала кошку в самое мягкое, подогретое заклинанием полотенце, превратив её в ворчливый черный кокон, из которого торчал только мокрый черный нос.       Они вместе переместились в спальню. Гермиона нырнула под тяжелое одеяло, чувствуя, как прохладные простыни принимают её тело. Альголь тут же выпуталась из полотенца, встряхнулась, разбрасывая брызги, и по-хозяйски устроилась на соседней подушке.       — Мы дождемся её, — прошептала Гермиона, чувствуя, как сознание наконец-то начинает уплывать. — Мы её вытащим.       Она протянула руку и накрыла одеялом теплое тело кошки. Альголь придвинулась ближе, уткнувшись мокрым носом в ладонь девушки, и замурчала. Теперь уже уверенно, глубоко, заполняя этим звуком всю комнату. В этой темноте, под мерное дыхание животного, Гермиона впервые за долгое время уснет без кошмаров, зная, что за стенами её дома брезжит первый, по-настоящему мирный рассвет.       Гермиона смотрела в потолок, где плясали бледные тени от уличного фонаря, и чувствовала, как окружающий мир окончательно теряет четкость. Последние крупицы адреналина, которые гнали её через министерские коридоры и ледяные скалы Азкабана, испарились, оставив после себя лишь звенящую, абсолютную пустоту. Мысли о Беллатрикс, о Кингсли, о кулоне, который сейчас изучали в Визенгамоте, стали похожи на кадры из старого, затертого кино — далекие, черно-белые и почти нереальные.       Тело казалось свинцовым, вдавленным в матрас невидимой, колоссальной силой. Она еще пыталась удержать в сознании образ бледного лица Беллы, пыталась зацепиться за обещание Кингсли, но веки становились невыносимо тяжелыми, словно на них положили по галеону.       Альголь, уже почти сухая и пахнущая чистой шерстью и лавандовым мылом, возилась рядом. Кошка переступила лапами, устраиваясь поудобнее, и с глубоким, прерывистым вздохом привалилась к боку Гермионы. Это живое, мерно пульсирующее тепло стало последним якорем, удерживающим девушку в реальности.       Гермиона едва заметно шевельнула пальцами, касаясь мягкого меха, и в этот момент её сознание просто выключилось. Это не был плавный переход в сон. Это был обвал, мгновенное падение в глубокий, беспросветный омут без сновидений. Организм, измотанный магическим истощением и эмоциональным шоком, просто нажал на аварийный тормоз.       Она уснула прямо так: в чистой постели, в тишине своего дома, который еще утром казался ей потерянным навсегда. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая лишь двойным ритмом дыхания — прерывистым, всё еще тревожным у девушки и ровным, гулким у кошки.       Альголь открыла один глаз, посмотрела на спящую Гермиону, словно проверяя, не собирается ли та снова куда-то бежать. Она удовлетворенно прижмурившись и окончательно спрятала нос в лапах. Весь ужас прошедших суток, вся кровь и весь холод остались там, за плотно зашторенными окнами. Здесь, в этой маленькой комнате, наступило временное перемирие с судьбой, и единственное, что имело значение — это тихий, исцеляющий сон, который наконец-то пришел за ними обеими.