Девятая жизнь

      Стерильность. Белизна бьет по глазам через веки. Запах спирта и пережженного кварца — лазарет Третьего подразделения.       Акира лежит неподвижно. Ребра стянуты фиксирующим корсетом, под кожей — приятный холод от регенерирующего состава. Боль притупилась, сменившись вязкой слабостью.       Скрип двери. Тихий, почти невесомый.       Канэко не открывает глаз. Знает этот ритм шагов. Хошина не ходит — он скользит.       Командир останавливается у кровати. Акира чувствует на себе его взгляд. Не тот — цепкий, пронизывающий и азартный с полигона, а другой. Тяжелый. Уставший.       Шорох пластика. На тумбочку что-то ложится.       — Хватит притворяться, нэко-тян, — голос Соширо звучит негромко. — Твои показатели на мониторе подскочили, как только я взялся за ручку двери.       Акира медленно приоткрывает один глаз. Вице-капитан сидит на краю соседней пустой койки. Форма чистая, волосы влажные после душа, но под глазами залегли тени.       Она переводит взгляд на тумбочку. Там — целая горсть мятных леденцов. В ярких, шуршащих обертках.       — Это взятка? — голос Акиры еще слабый, с хрипотцой.       — Это компенсация за моральный ущерб моему отчету, — вице-капитан усмехается, но глаза остаются серьезными. — Мина-сан не очень оценила твой «артистичный» вылет в стену.       Он наклоняется ближе, опираясь локтями о колени.       — Как ты?       Акира медленно, преодолевая остаточную слабость в мышцах, протягивает руку к тумбочке. Пальцы едва заметно дрожат. Она цепляет одну конфету, но не разрывает обертку сразу. Просто сжимает её в кулаке, позволяя жестким углам фантика впиться в ладонь, и игнорирует вопрос командира.       Честно — хреново, но признаваться в этом вслух — значит рассыпаться совсем.       — Значит, компенсация… — девушка переводит взгляд на командира.       Соширо не двигается. Он наблюдает за каждым её жестом, словно анализирует траекторию удара, но в глубине зрачков — непривычная, оголенная тревога.       — Ты выгнал медиков, чтобы самому прочитать мне нотацию? — Канэко пытается сесть, шипя от резкого укола в рёбрах.       — Лежи, — обрывает командир, и в этом коротком слове больше заботы, чем во всем медперсонале базы. — Нотации будут потом. Когда ты сможешь стоять, не бледнея как призрак.       Он делает паузу. В лазарете тихо, только мерное пиканье приборов. Соширо опускает голову, рассматривая свои ладони.       — Там, в переулке… — вице-капитан начинает тихо, без своего привычного кансайского акцента, — я на секунду перестал быть вице-капитаном. Я просто смотрел, как ты летишь в эту стену. И в голове была пустота. Ни одной тактической схемы. Ни одного маневра.       Хошина поднимает взгляд на девушку. Пурпур глаз кажется выцветшим от усталости.       — Это плохой знак, Акира. Для офицера моего уровня — это профнепригодность.       Акира замирает. Она ждала издевок, шуток, даже гнева. Но не этого признания. Девушка медленно разжимает кулак с леденцом и протягивает ладонь к нему, ладонью вверх. Не вызов. Просьба.       — И что ты решил? — шепчет Канэко. — Спишешь меня в другой отряд, чтобы не портить статистику?       Соширо криво усмехается. Он накрывает её ладонь своей. Его кожа горячая, сухая. Он не сжимает пальцы, просто позволяет ей чувствовать свой вес.       — Решил, что мне придется тренировать тебя в два раза жестче. Чтобы ты больше никогда не заставляла меня… замирать.       Командир подается вперед, сокращая расстояние. Сейчас между ними нет дождя и монстров, только запах лекарств и эта странная, пугающая обоих искренность.       — Ты — ходячая катастрофа, Канэко. Моя личная.       Акира смотрит на их сцепленные руки. Короткий кивок. Она не убирает ладонь, но пальцы не расслабляет. Это не рукопожатие. Это пакт.       — Плохой знак? — девушка кривит губы в подобии улыбки. — Нет, Соширо. Это значит, что ты живой. А не просто машина для шинковки фарша.       Она с силой сжимает его ладонь, вдавливая конфету в кожу; фантик колется и сухо хрустит, вгрызаясь углами в пальцы. Ребра тут же отзываются вспышкой раскаленной боли, но Канэко лишь сильнее стискивает руку, перебивая одно страдание другим.       Хошина усмехается. Резко. Звук сухой, как треск ломающейся ветки. В его глазах снова вспыхивает фиолетовый огонёк — опасный, звериный. Маска вице-капитана на месте, но теперь она с трещиной.       — Тренировать в два раза жестче? — Акира подтягивает его руку ближе к своему лицу. — Я буду ждать. Но не надейся, что я стану послушной. Кошки не дрессируются.       — Я знаю, — выдыхает Соширо. — Я предпочитаю охоту.       Он забирает леденец из её пальцев. Медленно, демонстративно разрывает обертку. Но вместо того, чтобы съесть его, он подносит конфету к её губам.       — Ешь, нэко-тян. Впереди у нас много… «работы».       Акира смотрит на него в упор. Никакой слабости. Только два высоковольтных провода в стерильной белизне лазарета.       Она ненавидит сахар. Липкая ложь на зубах. Но мятный лёд Соширо — другое. Её персональный пакт.       Командир думает, что балует кошку. Канэко позволяет ему верить в эту власть. Подчинение? Пускай. Девушка глотает эту мяту лишь потому, что её ведет от близости его рук.       Канэко слизывает леденец прямо с его пальцев. Нагло ведет горячим языком по коже, пробуя его на вкус вместе с мятой. Острый холод, его тепло, её вызов.       Чувствует, как он замирает. Короткий сбой в его дыхании — её личная победа.       Она не любит сладости. Она любит этот взгляд.       — Я не подведу тебя, вице-капитан. Но только для того, чтобы в следующий раз ты не замирал.       Соширо наклоняется к самому её уху. Его дыхание горячее, щекочет кожу.       — Жду не дождусь.       Он встает. Уходит, не оборачиваясь. Дверь хлопает — коротко, как выстрел. Акира остается в тишине. Вкус мяты и крови. Идеально.       Акира откидывается на подушки. Потолок — слепящий, белый. В горле — колючий холод мяты. В ребрах — тупая, пульсирующая сталь.       Разжимает пальцы. Пустая обертка леденца шуршит под ладонью.       Катастрофа. Так он сказал.       Канэко закрывает глаза. Перед внутренним взором — не монстр и не стена. Только его лицо в том переулке. Сломанное. Без привычного оскала. Без его вечной брони из сарказма.       Она всегда знала, как бить по телу. Где сочленения доспехов, где мягкая плоть, где сонная артерия. Но сегодня она впервые ударила по его контролю. Случайно. Почти насмерть.       Это не победа. Это хуже.       Быть инструментом в руках Хошины — просто. Быть его слабостью — смертельно.       Акира ведет плечом, пробуя боль на вкус. Она не боится Хондзю. Она не боится трибунала. Она боится этого секундного замирания в его глазах. Если он дрогнет из-за нее еще раз — они оба закончат в пластиковых мешках.       «Я не стану послушной», — сказала Акира. Ложь.       Она уже послушна этой связи. Этой тяге.       Вице-капитан не дрессирует ее. Он вживляет ее себе под кожу.       Акира медленно облизывает губы, чувствуя там, где его пальцы коснулись кожи, фантомный жар.       Она — не кошка. Она — клинок. И если Соширо решил, что этот клинок стоит его карьеры и жизни, ей придется стать самым острым оружием в этом чертовом Третьем подразделении. Чтобы в следующий раз, когда она будет падать, он не замирал.       Чтобы он знал: она выгрызет себе путь назад сама.       Канэко поворачивает голову к окну. Там, за стеклом, догорает закат.       «Жду не дождусь», — пронеслось в мыслях.       Канэко сцепила зубы, подавляя стон. В следующий раз она не даст ему пощады. И себе — тоже.