Между ним и ней

У Ромки вечно разбитые костяшки на руках — то подерётся с кем-нибудь, то сам себе расхерачит просто так, от балды. Не то что у Алисы; у неё-то ручки в перчатках всё время, она их не снимает. Вот бы она Антону ещё парочку подогнала, а то ходит, бес, с отмороженными пальцами. Сегодня тоже разбил: ударил со всей силы в стену, потому что тупая училка двойку поставила, а он, вообще-то, старался! Ну, правда, списал всё, но своими же словами! А ей хоть бы хны... Спасибо, блядь, что маму в школу не вызвала, у неё и без того проблем дох... много. — Ну и холодище, — выругался он себе под нос, пряча руки в карманы куртки. Не по-пацански девчачьи варежки носить, а перчатки свои ещё неделю назад где-то потерял, теперь и приходится ходить как бука. Или как пингвин. Интересно, а как пингвины по-настоящему ходят... Ромка притормозил и повернул голову. Антон шёл медленно, как будто мысленно находился вообще в другом мире. Они договорились вместе пойти домой, но в итоге один пошёл, а другой еле тянется, как... как хер знает что. Чем-то плохим звать не хотелось, а подобрать что-то хорошее не вышло. Наконец тот поднял взгляд выше, на уровне глаз собеседника, и остановился. Хлопнул несколько раз своими белыми ресницами и чудно склонил голову к плечу. Немая сцена. — Тох, а как пингвины ходят? — Чего? Он, кажись, такого вопроса точно не ожидал. Аж опешил и замер, как слепленный снеговик. Ромка улыбнулся, прикусил клыком нижнюю губу и повторил: — Как пингвины ходят? Ты ж, типа, дохуя умный, знать должен. — Ну... по-пингвиньи и ходят, откуда я знаю-то. Я в Антарктиде не был, не видел. А тебе зачем? «Тебя развлечь хочу», — подумалось Ромке, но он тут же осёкся. Странные мысли, он что, в клоуны нанимался? Хотя... Алиска вон как развлекает, не успеешь обернуться, а уже в цирке. После её шуток весь мир кажется другим и хочется остаться в лесу, бегать с ней по сугробам и искать в них всякие разные конфеты. С ней и с Антоном вместе. Он тряхнул головой. — Да услышал в школе, мелочь про пингвинов чёт пиздела, вот и это самое. Забей. Вытащил почти законченную пачку с сигаретами и вынул одну, взглядом снова спрашивая Антона, будет ли тот курить. И каким же было его удивление, когда в ответ последовал лёгкий кивок. Ромка чуть не выронил в снег и пачку, и сигарету. Надо же, вот это да, нихуя себе. Тем временем Антон заметил на руке друга ссадины и едва не закатил глаза. Ну как можно быть таким, а? Что, совсем себя не жалко, нужно до самого конца калечить? Честное слово, назвал бы придурком, вот только получить за это не хочется. Он нашарил в кармане пластырь. — Рома, Ром, можно я тебе руку заклею? И с чего вдруг такая вежливость? Ни здрасьте, ни хуясьте, во какой заботливый. Ромка усмехнулся. — Ну попробуй. И не шутил ведь. Антон в самом деле взял его за повреждённую руку и аккуратно, не давя на ссадины, налепил сверху бежевую полоску. Такие же, как дома лежат; ну а хули, все в одном магазине затовариваются. Наклеил ровно на все косточки, благо, руки детские тонки. Тёмные глаза несколько секунд (а может, около минуты) вглядывались в собственные костяшки, а затем Ромка резким движением толкнул сигарету в губы Антону. Главное, чтоб не сожрал от испуга, а то курить нечего будет. — Смари, ты сильно не затягивайся сразу, иначе плохо станет. Ты ж у нас некурящий, основ не знаешь. Антон вскинул бровь вверх, с таким видом смотря на него, что описать невозможно. В итоге всё равно вышло так себе, потому что обучать он не умел и затем спасал друга от желания выкашлять лёгкие. Зато в качестве извинения проводил до самого дома и передал в руки матери, которая, дай бог, не учуяла табачный запах, в противном случае — пизда малому. К себе домой Ромка добрёл медленно, уже в сумерках, по пути всё никак не мог перестать гладить несчастный пластырь на руке и только в своей комнате понял, что коснулся губ Антона через сигарету.