Приручая дикую кошку

После утренней бури наступило затишье. Эндо, натянув косуху поверх футболки, коротко бросил «Вечером» и вышел, громко хлопнув дверью. Воздух в квартире будто вздохнул с облегчением, но тут же напрягся по-другому — тонким, звенящим ожиданием. Сакура остался на кухне, еще долго сидел за столом, водил пальцем по краю пустой чашки. Губы по-прежнему горели, но уже не от боли, а от странного внутреннего жара, который разлился по всему телу. Он убрал посуду, сделал это медленно, почти ритуально, пытаясь упорядочить хаос внутри себя. Потом перебрался на диван в гостиной, устроился в углу, поджав под себя ноги, и уставился в включенный, но бесшумный телевизор. На экране мелькали какие-то бессмысленные образы. Он был один, и эта внезапная тишина после двух дней постоянного физического присутствия кого-то из них казалась почти громкой. Тогамэ, как всегда, растворился в своей комнате. Из-за двери доносились приглушенные, повторяющиеся гитарные риффы — он что-то отрабатывал, ушел в себя с головой. И был Умемия. Он не появлялся сразу. Сначала был слышен тихий шум душа, потом шаги по коридору. Он вышел в гостиную в простых серых штанах и светлой футболке, волосы чуть влажные, отчего белые прядки казались почти прозрачными. Он выглядел спокойным, даже расслабленным. Сел в кресло напротив дивана, взял книгу. Наступила тишина, прерываемая только щелчком перелистываемых страниц и безучастным бормотанием телевизора. Так прошло, наверное, полчаса. Сакура уже начал дремать, убаюканный монотонностью, как почувствовал на себе взгляд. Он открыл глаза. Умемия не читал. Он смотрел на него через комнату. И в его голубых, обычно таких ясных глазах, было что-то другое. Не ледяная хищность Эндо, а глубокая, терпеливая, но от того не менее жадная голодность. То самое состояние, когда он долго держал себя в руках, наблюдал, выжидал, а теперь его резервы спокойствия были исчерпаны. Он «изголодался до любви», как сухое дерево до дождя, и Сакура был этим дождем. Сакура инстинктивно прижался глубже в угол дивана, кошачьим движением готовясь к прыжку или обороне. Но бежать было некуда. А от Умемии, в его такие моменты, отбиться было и правда невозможно. Умемия не стал торопиться. Он медленно, почти лениво отложил книгу. Встал. Сделал пару шагов к дивану. Его движения были плавными, без резкости Эндо, но в них была та же неумолимая целеустремленность волка, подкравшегося к добыче на расстояние прыжка. — Устал сидеть? — тихо спросил он, голос был низким, бархатным, но в нем вибрировало напряжение. Сакура только покачал головой, не в силах вымолвить слово. Умемия стоял над ним, блокируя свет от окна. Потом он наклонился, и его руки — сильные, но не такие грубые, как у Эндо — мягко, но совершенно не оставляя выбора, легли на плечи Сакуры. — Ложись, — произнес он, и это не было просьбой. Легким, но уверенным движением он толкнул Сакуру в грудь, заставляя его соскользнуть со сидячего положения на спину. Подушка мягко приняла его голову. Прежде чем Сакура успел опомниться или попытаться перевернуться, Умемия уже был над ним. Он не просто сел рядом — он навис, упершись руками в спинку дивана по обе стороны от Сакуриной головы, заключив его в клетку из своего тела и собственного желания. И тогда он поцеловал его. Если поцелуй Эндо был огнем и льдом, захватом и меткой, то поцелуй Умемии был чем-то иным. Он был страстным, но не грубым. Глубоким, исследующим, невероятно сосредоточенным. Он был как тот самый долгожданный дождь — обволакивающий, всепоглощающий, лишающий воли. Умемия не держал Сакуру за волосы. Он одной рукой взял его за подбородок, фиксируя, но не причиняя боли, а другой ладонью лег на его щеку, большой палец нежно проводил по скуле. Звук был тише, чем утром, но от этого не менее интенсивным — приглушенное дыхание, едва слышные всхлипы, шелест ткани. Умемия целовал его так, будто пытался утолить жажду, накопившуюся за долгие часы наблюдения, за дни сдержанности. Он не требовал, он впитывал. Его язык был настойчивым, но не агрессивным, еСакура попытался было упереться ладонями в его грудь, слабый, бессознательный жест протеста. Но Умемия лишь глубже вошел в поцелуй, всем своим весом мягко придавив его к дивану, сделав сопротивление физически невозможным. И постепенно, под этим натиском не силы, но всепоглощающего, теплого внимания, Сакура сдался. Его тело обмякло, руки соскользнули с груди Умемии и беспомощно упали по сторонам. Он ответил на поцелуй — робко, неумело, но ответил. Умемия, почувствовав это, издал тихий, довольный звук, похожий на ворчание, глубоко в горле. Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, и его голубые глаза, теперь темные от расширенных зрачков, смотрели на запрокинутое, раскрасневшееся лицо под ним. — Вот так лучше, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания. — Тихий. Мой. Наш. И он снова погрузился в поцелуй, уже медленнее, сладостнее, но с той же неумолимой глубиной. Он целовал его в губы, в уголки губ, спускался к шее, оставляя легкие, горячие следы, а потом возвращался обратно ко рту, будто не мог насытиться. За стеной гитарный рифф Тогамэ зациклился на одной и той же меланхоличной ноте. Мир за окном продолжал идти своим чередом. А на диване, в луже солнечного света, Умемия наконец-то утолял свой голод, а Сакура, пойманный и прирученный этой иной, но столь же мощной лавиной чувств, просто существовал, позволяя волне накрыть его с головой. Вечер и возвращение Эндо были еще где-то далеко, за горизонтом этого долгого, душного, бесконечно сладкого дня.го губы — мягкими, но жадными.