Приручая дикую кошку

Вечер ворвался в квартиру сквозь приоткрытое окно, неся с собой прохладу и запах приближающегося ночного города. Дверь захлопнулась с такой знакомой, властной резкостью, что воздух в прихожей вздрогнул. — Я дома, — прогремел голос Эндо, больше констатация факта, чем приветствие. В кухне послышалось мягкое шипение масла на сковороде. Умемия стоял у плиты, помешивая что-то воком. Он обернулся, и на его обычно спокойном лице играла легкая, едва уловимая, но безошибочно читаемая улыбка. Улыбка глубокого, животного удовлетворения. Он выглядел умиротворенным, как кот на солнцепеке после удачной охоты. — Ужин через двадцать, — сказал он ровным голосом, но его голубые глаза, встретившись с темно-голубыми Эндо, словно подмигнули, передавая целый том невысказанной информации. Эндо хмыкнул, скидывая куртку. Его взгляд скользнул по расслабленной осанке Умемии, по его довольному виду, и в мозгу сложилась мгновенная, четкая картинка. Его собственные, утренние метки на Сакуре были, скорее всего, не единственными за день. И картинка эта его не разозлила. Напротив, в уголке его рта дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее понимающую усмешку. Их стая функционировала по своим законам. Он не стал задерживаться на кухне. Его шаги, тяжелые и уверенные, направились по коридору. Мимо закрытой двери Тогамэ, из-за которой теперь доносились не гитарные риффы, а тихая электронная музыка. И прямо к соседней двери — комнате Сакуры. Он не постучал. Просто нажал на ручку и вошел. Комната была погружена в полумрак, только свет уличного фонаря рисовал на стене причудливые тени. Сакура сидел на краю кровати, спиной к двери, одетый в старую, слишком большую футболку, и просто смотрел в окно. Он вздрогнул, услышав шаги, но не обернулся. Эндо подошел сзади. Не говоря ни слова, он обвил руками его плечи, прижал к своей груди, опустив лицо в шею, туда, где пестрые волосы смешивались на затылке. Он вдохнул его запах — чистого тела, легкого пота и чего-то неуловимого, сладковатого, что всегда было только у Сакуры. — Скучал? — пробурчал Эндо, но вопрос был риторическим. Потом он повернул Сакуру к себе. Свет из коридора падал на его лицо, и Эндо смог рассмотреть картину во всех деталях. И картина эта говорила громче любых слов. Губы Сакуры, и так припухшие с утра, теперь были еще более отечными, с легким, но заметным зашибом в уголке. Щеки покрывал нежный румянец, но под ним, на шее, у ключиц, выглядывающих из-за выреза футболки, расцветали свежие, темно-розовые засосы и легкие отметины от зубов. Аккуратные, но безошибочные. Метки Умемии. Его спокойного, но неумолимого волка. Эндо провел большим пальцем по одной из таких отметин на шее, и Сакура вздрогнул. Его глаза, желтый и синий, были влажными, немного отсутствующими, в них читалась глубокая усталость и та особая размягченность, которая бывает только после долгого, интенсивного физического контакта. Когда Эндо опустил взгляд ниже, он заметил, как тонко дрожат колени Сакуры, выступающие из-под подола футболки. Мышцы на его бедрах слабо подрагивали от перенапряжения или от остаточного возбуждения — Эндо знал и то, и другое. «День, значит, у вас выдался хороший, — пронеслось в голове у Эндо с долей мрачного одобрения. — Очень хороший. Вы́ебал его Умемия вдоль и поперек, что твоего брата-волка. Добротно». Он не ревновал. Это была их система. Это было доказательство того, что их дикая кошка была здорова, желанна и… их. Всю. Без остатка. — Ничего не скажешь? — Эндо наклонился и захватил его губы в поцелуй. На этот раз не грубый, а скорее утверждающий, констатирующий факт. Он чувствовал под своими губами следы другого, и это лишь разжигало в нем темное, глубокое чувство обладания. Он целовал медленно, властно, облизывая припухлости, как бы заново помечая своей грубостью то, что было обработано другой, более терпеливой лаской. Сакура ответил слабо, почти безучастно, его тело было слишком истощено, чтобы реагировать. Он просто позволял, опираясь на Эндо, как на незыблемую скалу. Закончив поцелуй, Эндо не отпустил его. Он притянул Сакуру еще ближе, обнял так, что кости затрещали, чувствуя, как все то хрупкое тело прижимается к нему, дрожа мелкой дрожью. — Ладно, — выдохнул он ему в волосы. — Идем ужинать. А потом спать. Со мной. — Последнее прозвучало как приговор, не терпящий возражений. Он знал, что Сакуре сейчас нужен не столько секс, сколько прочный, неразрушимый сон в крепких объятиях. И он обеспечит и то, и другое. Он почти вынес Сакуру из комнаты, поддерживая его под локоть, чувствуя, как тот едва переставляет ноги. На пороге кухни их встретил взгляд Умемии. Тот кивнул, ставя на стол тарелку с едой. Его взгляд скользнул по обмякшему Сакуре, по свежим меткам на его коже, и в его голубых глазах вспыхнуло тихое, глубокое удовлетворение. Они обменялись с Эндо понимающим молчаливым взглядом двух хищников, поделивших добычу и довольных исходом дня. Сакура сел за стол, почти падая на стул. Его мир сузился до тарелки с теплой едой, до тяжелой руки Эндо на своей шее, до спокойного взгляда Умемии напротив. Он был опустошен, помечен, выдоен до капли. Но в этой опустошенности была странная, абсолютная безопасность. Он был их. И они, каждый по-своему, позаботятся о том, чтобы он никогда об этом не забыл.