Приручая дикую кошку

Ужин прошел в почти полной тишине. Сакура ел механически, подчиняясь приказам Эндо («Ешь»), доедая то, что Умемия подкладывал ему в тарелку. Его движения были вялыми, веки тяжелыми. Он сидел, опираясь на спинку стула, будто без нее тут же сполз бы на пол. Приглушенный свет кухонной лампы скрадывал свежие метки на его коже, но не мог скрыть полного, абсолютного истощения, исходившего от него. Эндо ел быстро, сосредоточенно, не сводя с него глаз. Умемия убирал посуду сразу, как только тарелки пустели, его движения были беззвучными и эффективными. Тогамэ так и не вышел, его присутствие чувствовалось лишь в виде тихой музыки из-за двери. Когда последняя ложка была съедена, Эндо отодвинул стул с таким скрежетом, что заставил Сакуру вздрогнуть. — Всё, — сказал он, и это слово, как обычно, не предполагало обсуждений. Он встал, подошел к Сакуре и просто взял его под мышки, подняв на ноги, как куклу. Сакура лишь слабо ахнул, его тело безвольно обвисло в этой хватке. — Спокойной ночи, — тихо сказал Умемия с раковины, и его голос прозвучал как окончательное прощание с этим долгим днем. В его глазах не осталось дневной голодности, только глубокое, спокойное удовлетворение и легкая тень усталости. Эндо не ответил. Он просто повел, а по сути — почти понес Сакуру по коридору обратно в его комнату. Войдя, он одной ногой поддел дверь, и она закрылась, отсекая остальной мир. В полумраке Эндо был практичен и быстр. Он посадил Сакуру на край кровати. — Руки вверх, — скомандовал он, и Сакура послушно, хоть и медленно, поднял руки. Эндо схватил за край растянутой, пахнущей потом и собой футболки и стянул ее через голову одним резким движением. Потом снял с него штаны. Одежду, пропитанную дневным жаром, запахом кожи и другими, более интимными следами, он без раздумий швырнул в угол, в общую кучу для стирки. Это было ритуальное очищение, сбрасывание слоя прошедшего дня. Затем он потянулся к комоду, вытащил оттуда чистую, мягкую пижаму Сакуры — простые штаны и футболку из тонкого хлопка. Одевая его, Эндо был неожиданно аккуратен, даже бережен. Он продел ему руки в рукава, натянул штаны, застегнул молнию. Его татуированные пальцы, обычно такие грубые, сейчас лишь слегка касались кожи, задевая по пути свежие засосы. Он не комментировал их, лишь провел подушечкой большого пальца по самому темному, и Сакура вздохнул. — Ложись, — приказал Эндо, уже мягче. Сакура упал на подушку, как подкошенный. Его глаза тут же закрылись. Эндо потушил свет, оставив только слабую полоску из-под двери. Затем он скинул с себя джинсы и футболку, остался в боксерах, и лег рядом, сдвинув Сакуру к стене. Он не стал затевать ничего больше. Ночь была не для этого. Ночь была для закрепления, для защиты, для простого владения фактом его присутствия. Он натянул на них обоих тяжелое, пуховое одеяло, забрал его почти целиком, но убедился, что Сакура укрыт с головы до пят. Потом повернул Сакуру к себе спиной, притянул к своему телу и обнял. Его рука легла на живот Сакуры, ладонь прижалась к тому месту под пижамой, где чувствовался ровный, медленный ритм дыхания. Его ноги обвили Сакурины сзади, заключив в тепловую ловушку. Он вжал нос в его затылок, в пестрые волосы, и глубоко вдохнул, уже пахнущие чистотой и сном. Сакура даже не шелохнулся. Он уже спал, погрузившись в беспамятство, куда его унесло на руках усталости. Его дрожь окончательно утихла в этом жестком, незыблемом каркасе из мышц и костей. Он был закутан, обездвижен, защищен и помечен одним лишь теплом. Эндо лежал, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя под ладонью каждый вдох. Он думал о дневных метках Умемии, о своей утренней грубости, о том, как это хрупкое тело вынесло их обоих. И в его темно-голубых глазах, привыкших к гневу и требованию, на миг вспыхнуло что-то иное. Нечто примитивное, простое и глубокое. Удовлетворение охотника, вернувшегося в логово с добычей, которая теперь навсегда его. Он крепче прижал Сакуру к себе, убедившись, что тот никуда не денется, даже во сне. Потом закрыл глаза. Его собственное дыхание постепенно выровнялось, слилось с дыханием того, кого он держал в руках. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города за окном. Наконец-то наступила ночь. И в их странном, жестоком, но своем мире всё было на своих местах.