Приручая дикую кошку

Солнце на этот раз било прямо в лицо. Золотой, наглый луч пробился сквозь щель в шторах и лег горячей полосой на спящего Сакуру. Он лежал на спине, один, уткнувшись лицом в подушку, которая теперь пахла только им и чистым бельем. Глубокий, беспробудный сон, в который его уложили вчерашние объятия, все еще держал его в плену. Тело, хоть и не болело, было тяжелым, как свинец, мышцы помнили и грубую ласку, и безжалостную нежность двух волков. В квартире царило утреннее движение. Из кухни доносился запах кофе и яичницы. Слышны были тихие шаги Умемии, мягкий звон посуды. Эндо уже давно встал. Он выпил свой первый кофе, прошелся по квартире, проверяя что-то на телефоне. И с каждым прожитым без присутствия Сакуры часом, в нем нарастало знакомое, узкое раздражение. Вчерашняя ночь, проведенная в простом обладании, утолила одну жажду, но разожгла другую. Умиротворение, которое он чувствовал, засыпая, испарилось, уступив место требовательной, собственнической доминанте. Он видел следы Умемии, утром Умемия выглядел чертовски довольным, и это тихое удовлетворение другого задевало Эндо где-то глубоко в подсознании. Не ревностью, а скорее чувством, что доля его власти была временно делегирована, и теперь её нужно вернуть. Нужно напомнить. Он отложил телефон, встал из-за стола и без лишних слов направился в комнату Сакуры. Умемия, стоявший у плиты, лишь поднял взгляд и слегка наклонил голову, как бы говоря: «Твоя очередь». Он понимал этот ритм. Эндо вошел и закрыл дверь. Комната была залита светом, и Сакура на кровати казался беззащитным, открытым. Его пестрые волосы растрепались по подушке, одна рука была выброшена в сторону, пижамная футболка задралась, обнажая тонкую полоску живота и следы вчерашнего — уже побледневшие, но все еще заметные. Дышал он ровно и глубоко. Эндо подошел к кровати. Не церемонился. Он не стал его будить ласково. Он просто сел на край, положил тяжелую, татуированную руку ему на грудь и резко, но не слишком сильно, встряхнул. — Вставай. Спишь уже полдня. Сакура крякнул, заморгал, пытаясь выплыть из глубин сна. Его разноцветные глаза открывались с трудом, мутные и несфокусированные. Он увидел над собой Эндо, его темно-голубой, жесткий взгляд, и инстинктивно попытался отодвинуться, отползти к стене. Слишком свежи были воспоминания о вчерашнем дне. Но отползти не удалось. Эндо схватил его за предплечье, железной хваткой, и притянул к себе. — Я сказал, вставай, — его голос был низким, без эмоций, но в нем вибрировала стальная струна. Это было не просто пробуждение. Это было требование вернуться в реальность, где главный — он. Сакура попытался вырваться, слабый, сонный протест. Это только разозлило Эндо. Он перевернул его на спину, навалился сверху всем весом, прижав к матрасу. Его руки впились в пижаму на плечах Сакуры. — Довыжимаю с тебя вчерашнее, — пробормотал он себе под нос, и его взгляд упал на шею, где сияли засосы Умемии. — Думал, раз другой натешился, со мной можно так, в полусне? Он не стал ждать ответа. Он опустил голову и впился губами в ту же шею, но с другой стороны, прямо в чистое, незанятое место. Поцелуй был не поцелуем, а укусом, меткой поверх метки. Грубо, властно, с нажимом, от которого Сакура вскрикнул и забился под ним. Но Эндо держал его мертвой хваткой. Он не отпускал его долго. Минуту, другую, целуя, кусая, помечая заново, как будто стирая следы чужого присутствия жаром своего. Он целовал его в губы, жестко, без нежности, забирая себе первый утренний вздох, первый вкус. Он запустил руку ему под пижаму, ладонью провел по животу, по ребрам, чувствуя, как тело под ним трепещет, но уже не от попыток бегства, а от перегруза чувств. — Мой, — хрипло произнес Эндо, отрываясь на сантиметр от его губ. — Проснись и пойми это. Не важно, кто был до. Сейчас — я. Сакура лежал, запыхавшийся, с новыми красными отметинами на шее, с вновь припухшими губами. Сон окончательно развеялся, сменившись привычной, горьковатой реальностью. Он смотрел на Эндо, и в его глазах была усталость, покорность и что-то еще — возможно, смутное понимание, что это просто ещё одна форма той же странной заботы, пусть и удушающей. Эндо наконец позволил ему сесть, но не отпустил далеко. Обнял его за плечи, прижал к себе бок о бок, будто проверяя, не развалится ли. — Теперь встаешь, — приказал он, но уже без прежней резкости, скорее констатируя факт. — И завтракаешь. А потом будешь при мне. Весь день. Он не спрашивал. Он просто устанавливал правила нового дня. После вчерашнего делегирования, сегодня власть возвращалась в его руки полностью и безраздельно. И Сакура, с дрожью в ногах, с новыми метками на коже и с тяжестью Эндо на душе, мог только молча кивнуть, принимая эти правила. Дикая кошка была поймана, приручена, и теперь её утро всегда начиналось с напоминания о том, в чьей стае она оказалась.