Приручая дикую кошку

Умемия ушел еще до полудня, тихо, без лишних слов. Он лишь кивнул Эндо, сидевшему с третьей чашкой кофе на кухне, и его взгляд на мгновение задержался на дверях комнаты Сакуры. В его голубых глазах не было ни тревоги, ни ревности — только спокойное понимание и легкая, почти невидимая тень чего-то вроде «удачи». Он знал, на что оставлял их. Он знал аппетиты Эндо, особенно после того, как сам вволю насытился днем ранее. Сегодня была очередь другого волка в их стае. Дверь за Умемией тихо закрылась, и в квартире воцарилась особая, напряженная тишина. Тишина тет-а-тет, в которой уже не было свидетелей, не было никого, кто мог бы хоть как-то смягчить или отвлечь. Эндо допил кофе, поставил чашку с таким звоном, что стекло задрожало. Затем встал и направился в гостиную, где Сакура, уже одетый, сидел на диване, стараясь не привлекать к себе внимания, уткнувшись в телефон. Он выглядел настороженно, его шея под воротником свитера все еще ныла от утренних меток. — Отложи, — сказал Эндо, останавливаясь перед ним. Он не повышал голос, но каждое его слово было похоже на приказ, облитый свинцом. Сакура медленно опустил телефон. Он знал, что сопротивление бесполезно, особенно сегодня, когда Эндо был в таком настроении — мрачном, сосредоточенном, полном невысказанного требования компенсации за вчерашнее «делегирование». Эндо не стал затягивать с прелюдиями. Он протянул руку, взял Сакуру за подбородок, поднял его лицо к свету и долго смотрел в его разноцветные глаза, будто ища там следы вчерашнего дня. Потом, без слов, потянул его на себя. И началось. Это не была ласка. Это было завоевание. Эндо взял то, что, по его мнению, было взято у него другим, и забрал обратно — с лихвой, с жадностью, с грубой, не оставляющей сомнений интенсивностью. Он не вел его в спальню. Все происходило прямо здесь, на диване, на полу, потом снова на диване — как будто Эндо хотел пометить каждую зону общей территории. Он был неистов, требователен, его движения были резкими, властными, лишенными той сладостной медлительности, которая иногда проскальзывала у Умемии. Это был чистой воды напор, ураган, сметающий всё на своём пути. Сакура пытался сначала как-то соответствовать, отвечать, но очень скоро его силы иссякли. Он стал просто принимать, его тело превратилось в податливую глину в руках скульптора, который лепил из него не красоту, а утверждение своей власти. Губы Сакуры онемели от поцелуев, кожа горела под прикосновениями и укусами, мышцы ног и живота дрожали от напряжения и переутомления. День тянулся мучительно долго. Солнце за окном прошло по своей траектории, отбросило тени на противоположную стену, начало клониться к закату. А Эндо, казалось, не собирался останавливаться. Он был ненасытен. Каждый раз, когда Сакуре казалось, что вот оно, конец, что сейчас он просто потеряет сознание от усталости, Эндо находил в себе новый запал, новый способ потребовать, взять, доказать. Сакура лежал под ним в какой-то момент, уже не помня, сколько времени прошло. Его взгляд был затуманенным, устремленным куда-то в потолок. Тело было покрыто легкой испариной, смешанной с другими следами. Он был опустошен, выжат досуха, как лимон. Каждая мышца ныла, ноги подрагивали даже в состоянии покоя. Он был уставшим не просто физически, а на каком-то глубинном, клеточном уровне. Уставшим под Эндо. Под его весом, его волей, его неукротимой, поглощающей силой. И только тогда, когда последние лучи солнца окрасили комнату в багрянец, Эндо наконец остановился. Он тяжело дышал, облокотившись над Сакурой, смотря на свое творение. На лицо, залитое румянцем и слезами усталости, на тело, покрытое свежими, уже его, отметинами, на абсолютно безвольные, расслабленные конечности. И на лице Эндо расцвело выражение глубокого, дикого, первобытного удовлетворения. Он был сильно доволен собой. Доволен не только процессом, а результатом. Он виновал, что его дикая кошка полностью принадлежит ему, что никакие следы вчерашнего дня не могут сравниться с тем, что он оставил сегодня. Он вернул баланс, утвердил свой приоритет самым прямым и недвусмысленным образом. Он забрал своё. И даже больше. Он слез с Сакуры, позволив тому просто лежать и дышать. Сам сел рядом, закурил, неспешно выдыхая дым. Его темно-голубые глаза, обычно такие суровые, сейчас светились спокойной, хищной гармонией. Он смотрел на Сакуру, как художник на законченную картину, как охотник на добычу у своего логова. — Всё, — произнес он наконец, голос был хриплым, но довольным. — Хватит с тебя на сегодня. И на завтра, пожалуй. Он потянулся, встал, а потом, с той же практичной грубостью, поднял Сакуру с дивана и повел в ванную. День под его знаком завершился. Сакура, шатаясь, почти не чувствуя ног, покорно шел за ним, не в силах даже думать о сопротивлении. Он был побежден, помечен и, как ни парадоксально, в этой полной опустошенности снова чувствовал ту же странную безопасность. Он был их, но сегодня он безоговорочно был его. И Эндо, довольный собой волк, позаботится о том, чтобы его добыча отдохнула и была готова к следующему дню. Какой бы он ни был.