Приручая дикую кошку

Ключ щелкнул в замке, когда за окном уже окончательно стемнело, зажигая первые огни в окнах соседних домов. Умемия вошел в прихожую, сбрасывая легкую куртку. Его белые волосы были слегка взъерошены вечерним ветром, но лицо оставалось спокойным, отстраненным. Тишина в квартире была плотной, насыщенной. Не той пустой тишиной утра, а густой, дремлющей, пропитанной завершенным действием. Он почувствовал это сразу, как только переступил порог. В гостиной, на большом диване, в луже приглушенного света от торшера, сидел Эндо. Он уже был в чистой, сухой одежде, на его коленях лежал открытый ноутбук, экран которого отбрасывал холодное синее сияние на его сосредоточенное лицо и татуированные руки, лежащие на клавиатуре. Он работал, его взгляд был прикован к цифрам и графикам, но в его позе читалось глубокое, животное удовлетворение. Оно витало вокруг него почти осязаемой аурой. А рядом, на том же диване, свернувшись калачиком в другом его углу, лежал Сакура. Он был накрыт пледом, видны были только пестрые волосы, торчащие из-под ткани, и босые ступни. Он не шевелился, дышал ровно и глубоко. Спал. Умемия остановился, его голубые глаза мягко скользнули с фигуры Эндо на свернувшийся под пледом комочек. Он все понял без слов. По степени той абсолютной, мертвой тишины, исходившей от Сакуры. По виду Эндо, довольного и уставшего одновременно. По самой атмосфере, которая висела в воздухе — тяжелая, как после грозы, и спокойная, как вода в озере после нее. Эндо поднял взгляд от ноутбука, встретился с ним взглядом и коротко кивнул. Ничего объяснять не требовалось. — Еду заказал. Привезут через сорок минут, — сказал Эндо, возвращаясь к экрану. Умемия кивнул в ответ. Он подошел к дивану и сел на край, рядом со спящим Сакурой. Осторожно, чтобы не разбудить, он откинул край пледа. Лицо Сакуры было мирным в сне, но под сомкнутыми веками виднелись темные круги усталости. Кожа на висках, на шее была чистой, вымытой, но Умемия, знавший каждую родинку, каждый изгиб, заметил легкую отечность губ и едва уловимые, свежие покраснения там, где кожа особенно нежна. Степень усталости, оценил он про себя без осуждения, только с профессиональным интересом собрата, высшая. Эндо не пощадил. Он не стал его будить. Просто аккуратно просунул руки под его тело — одно под колени, другое под спину — и поднял. Сакура весил совсем немного, а для Умемии он и вовсе был легким, как перо. Сакура кряхнул во сне, бессознательно повернулся и уткнулся лицом в его грудь, в мягкую ткань его свитера. Он был настолько вымотан, что даже не проснулся, просто доверчиво обмяк на этих надежных руках. Умемия встал, легко неся его, и направился к своей комнате. Он прошел мимо Эндо, который даже не оторвался от работы, лишь краем глаза проследил за их перемещением. В своей комнате Умемия присел с Сакурой на кресло у окна. Он не стал класть его в кровать. Он просто устроился поудобнее, усадив Сакуру к себе на колени, как ребенка, прижав его спиной к своей груди, и обнял обеими руками. Сакура продолжал спать, его дыхание было теплым и ровным у него на шее. Он был полностью расслаблен, беззащитен, отдан на попечение. И Умемия, чувствуя это доверие, это абсолютное физическое подчинение уставшего тела, чувствовал глубокое, тихое удовлетворение. Его собственная, вчерашняя жажда была утолена. Сегодня он мог позволить себе быть просто пристанищем, тихой гаванью после бури, которую устроил Эндо. Так они и сидели, пока не раздался звонок в дверь — привезли еду. Эндо встал, расплатился, принес пакеты на кухню. Умемия, не выпуская Сакуру из объятий, донес его до кухни и усадил на стул, но тот лишь клевал носом, едва держась на месте. В итоге Умемия снова взял его на руки, на этот раз устроив его у себя на колях за столом, и кормил его почти что с ложки, пока тот дремал, автоматически открывая рот для очередного куска Весь вечер продолжалось это странное шествие. Умемия носил Сакуру на руках, как ценную, хрупкую ношу. Из кухни в гостиную, чтобы посидеть на диване (Сакура все так же спал у него на груди), потом снова в свою комнату за одеялом, потом обратно. Он делал это без усилия, плавно, естественно, как будто это была его прямая обязанность — быть носильщиком и хранителем их общего, выдоенного до дна сокровища. Эндо весь вечер проработал за ноутбуком, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы наблюдать за этой картиной: Умемия, невозмутимый и спокойный, расхаживающий по квартире с безвольным Сакурой в объятиях. Это не вызывало в Эндо раздражения. Напротив. Это было логичным завершением дня. Он взял свое — грубо, жадно, до конца. А теперь Умемия, второй волк в стае, забирал свою часть — заботу, наблюдение, восстановление ресурса. Это был их баланс. Их способ распределения обязанностей. Поздно вечером, когда работа была закончена и ноутбук захлопнулся, Эндо подошел к ним. Умемия сидел в кресле, а Сакура, наконец-то проснувшийся, но все еще вялый и молчаливый, сидел у него на коленях, облокотившись головой ему на плечо. — Всё, отбой, — сказал Эндо, и его голос в тишине комнаты прозвучал как окончательный вердикт. Умемия кивнул и поднялся, легко поднимая и Сакуру. Но на этот раз он не понес его к себе. Он отнес его в его собственную комнату и уложил в кровать. Потом отошел, дав место Эндо. Эндо лег рядом, уже по своей привычке повернув Сакуру к стене спиной и обвив его своим телом. Но на этот раз его объятия были не столь сковывающими, скорее просто утверждающими присутствие. Работа была сделана. День завершен. Добыча помечена, измотана, накормлена и возвращена в логово. Умемия постоял в дверях секунду, наблюдая, как два силуэта сливаются в кровати под одеялом. Потом тихо закрыл дверь и ушел к себе. В квартире снова воцарилась ночная тишина, но теперь она была мирной, урегулированной. Каждый получил свое. И их дикая кошка, зажатая между двумя волками, накормленная, измотанная и охраняемая, наконец-то могла погрузиться в сон, где не было ничего, кроме темноты и тепла