Приручая дикую кошку

Сознание вернулось медленно, как поднимающаяся муть со дна глубокого колодца. Сначала — чисто физическое ощущение. Тяжесть. Тепло. Давление с двух сторон. Сакура открыл глаза. В комнате был предрассветный полумрак, пепельный и беззвучный. Он лежал на боку, лицом к стене, и понимание своего положения пришло к нему не через зрение, а через кожу, мышцы, кости. Сзади, прижимаясь к нему всем телом, лежал Эндо. Его тяжелая, татуированная рука была перекинута через Сакуру, ладонь лежала у него на животе, пальцы слегка впились в ткань пижамы. Другая рука была пропущена под его шеей, сковывая любое движение головы. Ногами Эндо обвил его ноги, создав полный, неразрывный замок. Дыхание Эндо было ровным и глубоким, горячим у него в затылке. Он спал с видом абсолютного собственника, даже во сне не выпуская свою добычу из-под контроля. А спереди, лицом к нему, спиной к комнате, лежал Умемия. Он не обнимал Сакуру так агрессивно, но его присутствие было не менее ощутимым. Одна его рука лежала на Сакурином боку, другая была подогнута под его собственную голову. Его колени были подтянуты, почти касаясь Сакуриных. Белые волосы Умемии рассыпались по подушке, смешиваясь с его собственными пестрыми прядями. Его дыхание было тихим, почти неслышным, но тепло от него обволакивало лицо Сакуры. Он спал спокойно, но в его позе читалась та же неослабевающая бдительность, что и у Эндо, только выраженная мягче. Сакура оказался в самом центре этого сандвича из плоти, тепла и спящей силы. Он был плотно зажат, как драгоценность в тисках. Любое движение, даже малейшее, приводило к ответному сжатию со стороны одного из них. Шевельнись он — и рука Эндо на животе сожмется сильнее, или Умемия инстинктивно притянет его ближе. Он попытался. Сначала просто напрячь мышцы, чтобы понять степень свободы. Ее почти не было. Затем — осторожно, сантиметр за сантиметром, попробовать вытащить руку, прижатую к его собственному телу. Но рука Эндо, лежащая поверх, была неподвижна и тяжела, как свинцовая плита. Силы не было. Не было не только физической силы, чтобы раскачать эту махину из двух взрослых мужчин, но и ментальной. Его тело было пустым сосудом после двух дней интенсивного, почти хищнического внимания. Мышцы отказывались подчиняться, веки снова наливались свинцом. Каждая попытка сопротивления стоила ему невероятных усилий и заканчивалась ничем, лишь заставляя Эндо во сне глубже зарыться носом ему в шею, а Умемию — издать тихое, успокаивающее ворчание и провести ладонью по его боку. И он сдался. Просто остался лежать. Глазами, привыкшими к полумраку, он различал текстуру обоев перед собой, трещинку на стене. Он чувствовал ритмичное биение сердца Эндо у себя в спине и более спокойный, глубокий пульс Умемии у своей груди. Он был заключен в живую, дышащую, спящую клетку. В этой полной неподвижности, в этой вынужденной паузе, странным образом не было паники. Была усталость, глубокая, всепроникающая. Было понимание собственной беспомощности. Но была и… безопасность. Извращенная, удушающая, но абсолютная. Никто и ничто не могло до него добраться здесь, в этой крепости, сложенной из тел двух волков. Он был их самым ценным трофеем, и они охраняли его даже во сне. Так он и лежал, запертый между ними, слушая, как их дыхание постепенно синхронизируется, как за окном светлеет, окрашивая серые стены в перламутровые тона. Он не мог пошевелиться, не мог убежать. Он мог только быть. Быть их общей точкой соприкосновения, тем, что связывает двух таких разных хищников в одно целое. Маленьким, уставшим, зажатым центром их вселенной. И по мере того как рассвет окончательно вступал в свои права, а его тело медленно пропитывалось теплом двух других тел, последние остатки напряжения покидали его. Он не освободился физически. Но он принял свою ловушку. Его веки снова сомкнулись, и он погрузился обратно в сон, на этот раз не глубокий, а легкий, дремотный, убаюканный двойным ритмом сердец и непреложной уверенностью, что пока они здесь, с ним ничего не случится. И что с этой ловушки для него нет выхода. И, возможно, он уже и не хочет его искать.