Фамильяр

      Она бежит в лес, не разбирая дороги, будто, если достаточно быстро переставлять ноги, можно обогнать то, что случилось, можно не слышать этих слов, не верить им, не давать им стать правдой. Ветки хлещут её по лицу, цепляются за рукава, сухая трава трещит под подошвами, но она почти не чувствует тела. Боль засела в груди, срослась с сосудами, она кровожадно давит, кровоточит, выбивает из колеи.       Кили мертва. Её единственный, преданный и любимый друг. Кили. Она умерла.       Это не укладывается в голове. Это не звучит как мысль, скорее как удар. Как что-то тяжёлое, тупое, безжалостное, что обрушивается снова и снова. Кили умерла. Она больше не принесёт Кларк груши. Не засмеётся. Не произнесёт её имя своим обычным голосом, в котором всегда было столько жизни, будто её хватало на двоих. И от этого будто рушится весь мир, и под её ногами больше нет ничего твёрдого — только провал, только пустота, в которую она летит, ломая внутри себя всё, за что ещё можно было бы держаться.       Лекса спотыкается о корень и едва не падает, хватаясь за ствол дерева. Кора впивается в ладонь — шершавая, настоящая, холодная. Всё вокруг настоящее: сырой запах земли, темнота между стволами, ветер, шевелящий верхушки, далёкий крик птицы. Но не смерть же, только не она. Не это. Только не с ней. Не с Кили. Этого не может быть, потому что ещё недавно она была здесь, в этом мире, в этом воздухе, под этим небом. Ещё недавно можно было постучать в её комнату и услышать сонное «ну чего тебе», услышать смех, ругань, глупую шутку. А теперь — ничего. Теперь мир стоит на месте с таким равнодушием, что это почти оскорбление.       Она срывается дальше, глубже в чащу, словно хочет забраться туда, где никто не найдёт её горе, где оно сможет выть в полный голос. И оно воет. Оно поднимается изнутри и рвёт горло. Ей хочется кричать, хочется разбить кулаки о деревья, расколотить этот лес, это небо, этот день, который смеет продолжаться. Как смеет ветер дуть так же, как вчера? Как смеет земля держать её на себе, если Кили больше нет? Как смеет солнце, даже если его не видно за тучами, по-прежнему существовать?       Лекса останавливается наконец на маленькой поляне, сдавленной кольцом тёмных елей, и всё внутри неё обрывается. Ноги больше не держат. Она падает на колени в мокрый мох, и тот пружинит под ней, мягкий, почти заботливый, от чего становится только хуже. Она сгибается пополам, будто пытается защитить сердце, но от такой боли не защититься. Она везде. Она в горле, которое сжимается так, что невозможно дышать. В глазах, в которых слёзы стоят слишком горячо, слишком остро. В руках, которые дрожат от бессилия. В зубах, сжатых до звона. В каждом воспоминании.       Лекса видит подругу так ясно, будто та сейчас выйдет из-за стволов — живая, нелепая, с привычной улыбкой, с этой своей манерой щуриться, когда смеётся. И от этого видения боль становится почти невыносимой. Потому что память слишком жестока. Она не даёт забыть ни одного движения, ни одного слова, ни одной мелочи. Она выкладывает перед ней всё, что было: общие дороги, разговоры ночами, идиотские споры, молчание, в котором и без слов всё было понятно. И рядом с этим прошлым встаёт настоящее — оно такое пустое, глухое, мёртвое. Там, где был человек, теперь зияет дыра, и эта дыра не просто в жизни — она внутри самой Лексы. Будто вместе с подругой вырвали часть её собственного существа, и на месте этой вырванной плоти теперь только кровоточащая пустота.       Она ударяет кулаком в землю раз, другой, третий. Мох рвётся, под ним проступает чёрная сырая почва. Грязь липнет к коже, забивается под ногти. Боль в костяшках короткая и ясная, почти спасительная, но она ничто рядом с тем, что происходит внутри. Она злится так, что темнеет в глазах. Злится на смерть, такую тупую, грязную, ненасытную. На судьбу, если она существует. На себя за то, что не удержала, не спасла, не оказалась рядом в ту секунду, когда, может быть, всё ещё можно было изменить. На отца, что отнял жизнь такой прекрасной девушки, как Кили. Эта злость кипит в ней, как раскалённый металл, и ей хочется вырвать её из груди, швырнуть в деревья и вернуться назад, поменять то, что невозможно изменить.       — Почему? За что? — хрипит Лекса в пустоту.       Тишина после крика кажется чудовищной. Она не утешает, не смягчает, она только подчёркивает отсутствие. Кили больше нет. И именно эта простота убивает. Не будет ещё одного разговора. Не будет случайной встречи. Не будет возможности сказать то, что она не успела. Всё обрывается резко, варварски, как будто кто-то взял нож и перерезал нить на полуслове.       Слёзы наконец срываются, и она не пытается их остановить. Они текут горячо, бесконечно, смешиваются с дождевой сыростью на лице, с потом, с грязью. Плечи вздрагивают, дыхание ломается, каждая всхлипывающая попытка вдохнуть отдаётся в груди новой болью. И всё же даже этот плач не приносит облегчения. Горе слишком большое, чтобы выйти слезами. Оно не помещается в рыданиях.       Ветер проходит по верхушкам деревьев, и лес шумит низко, глухо, как огромное живое существо, которое понимает только язык утрат. Она сидит на коленях во мху, испачканная землёй, сломанная, оглушённая собственной болью, и чувствует, как в нём одновременно живут три неразделимые вещи: тоска, такая глубокая, что кажется бездонной; боль, острая и жгучая, как открытая рана; и злость — дикая, беспомощная, чёрная. Эта злость не спасает, не помогает встать, не даёт сил.       — Лекса? — тихий голос Кларк раздаётся прямо над ухом. Лекса поднимает голову, блондинка, растерявшись от увиденного, делает шаг назад.       — Я рядом.       — Я знаю, — хрипит Лекса, не узнавая собственный голос.       — Чем я могу помочь? — встревоженно спрашивает Кларк.       — Нам нужно идти. — Она вытирает слёзы, поправляет мантию.       — Куда?       — В бухту. Скоро они придут за нами. Они добрались до Кили, убили её… Скоро они выяснят, что мы здесь. И моя мать… она знает, где мы.       — Бухта? Где это?       — Где корабли. Затаимся там.

***

      Злость. Ярость. Гнев. Это чувство можно описывать разными словами, но она предпочитает придерживаться одного термина — ненависть. А за ненавистью следует желание отомстить. Как можно быстрее, ярче и жёстче. Родному отцу. Её примеру для подражания, её создателю и главному учителю. Сердце рвётся ворваться в академию, сжечь всё до основания. Разум взывает, кричит о том, что этого от неё и хотят. Так она убедит их в том, что они с Кларк — монстры, какими их и считают.       Покинуть домик необходимо для безопасности, мать наверняка растрепала всем и каждому о том, где они. Ей нельзя доверять — она фамильяр отца. Кларк идёт рядом, Лекса ощущает её тревогу — их связью, нитью, связывающей их тела и души. Она поджимает губы, тянет Кларк на себя.       Бухта была далеко, но можно пройти сквозь леса, чтобы никому не попасться. Перед дорогой Лекса тщательно заговорила камень, чтобы никто не смог отследить передвижения по магии. А насчёт запаха она надеется, что, находясь возле воды, они потеряют их след.       Шаг за шагом ненависть всё растёт и растёт. Они обе устали, дорога длинная, но стоящая. Так они будут достаточно далеко от академии. Безопасно для них. И для академии. В бухте есть заброшенные корабли, в одном из которых они смогут остановиться до отправления в Монс, а потом начнётся новая глава их жизни, и всё будет хорошо.       Уже слышится шум волн, чайки вдали громко перекликаются друг с другом, порыв ветра усиливается. Когда они выходят из высокой травы, Кларк огибает её, чтобы осмотреться. Это первый раз, когда зайчонка видит море, и Лекса не хочет мешать даже такому маленькому и незначительному моменту.       — Думаю, когда мы переберёмся в Монс, то поменяем фамилию.       — Ох? — удивляется Кларк, повернув к ней голову. — На какую?       — Какие люди! — голос обрывает их небольшую беседу. Лекса хватает Кларк за кофту и оттягивает за себя, чтобы ей не навредили. Глаза падают на мерзкого ублюдка с рыжими волосами. Того, кто превращал каждый день в академии в самый настоящий ад. Кто мешал на каждом новом пути.       — Бор, — Лекса выплёвывает это имя, презрительно оглядывая пышную особу. Около его ноги обвивается его фамильяр, шипя и вытаскивая свой длинный язычок. — Уже поправился?       — Из-за тебя я пропустил почти весь семестр. А теперь что? Тебя ищет вся страна как особо опасную преступницу? Ты представляешь, как отблагодарит меня орден за то, что я тебя привёл? Медаль дадут!       — Ага, шоколадную. Твоё пузо подпитать.       — Я слышал о Кили. Её труп повесили на заборе академии, он там с утра висит, как напоминание о том, что будет за предательство ордена. Видела бы ты это! Чудесная картина! — правая рука Лексы дёргается от этих слов, левая крепко держит Кларк за ладонь. — У неё нет рук. В глазах застыли слёзы. Рыжие волосы стали красными от крови. Говорят, во время пыток академия слышала её крики. Такие громкие, жалостливые…       Он не успевает договорить, глаза Лексы становятся янтарными, правая рука летит в его направлении. Мгновение — и наступает тишина. Она моргает, пелена гнева замылила глаза, осматривается. На песке лежит кучка, похожая на прах. Лекса проглатывает ком.       — Ух ты! — восклицает стоящая рядом Кларк. — Серый песочек!       — Это прах.       — Давай ещё?       — Иди за мной.       Лексе плевать на то, что она сделала. Честно говоря, ей уже плевать на последствия. На одного уёбка в мире меньше — ничего страшного. Глазами она находит то, что им нужно. Облегчённо выдохнув, она вновь тянет Кларк на себя и идёт в сторону, переступив через прах.       Корабль стоит в тихой заводи, чуть осев на ровный киль, он не кажется мёртвым, а словно его просто бросили здесь и убежали куда подальше. Его стальной борт ещё держит тусклый свинцовый блеск, клёпки лежат по швам аккуратным старым почерком, а под фальшбортом тянется узкая тень, густая, как застоявшаяся вода. На баке молчит брашпиль, кнехты покрыты сухой солью, леера целы и холодны; даже такелаж, потемневший от времени, не рвётся, а только чуть вздрагивает от ветра. Иллюминаторы в надстройке мутнеют янтарным стеклом, рубка смотрит вперёд слепо и терпеливо, и в её глубине ещё угадываются штурвал, машинный телеграф, лакированные косяки.       Она кивает скорее себе, чем Кларк. То, что нужно. Наверняка в такой громадине ещё сохранилась цельная комната.

***

      Корабль и правда оказался целым даже внутри. Лишь некоторых частей не хватает, и то это, скорее, дело мародёров. Наверняка его просто списали из-за срока эксплуатации либо же взяли на разбор деталей — такое у них часто происходит. Кили рассказывала, что дядя, как напьётся эля, водил её по списанным кораблям, чтобы она наигралась вдоволь.       Из целой кучи кают её выбор останавливается на одной. Одной из немногих уцелевших. Другие либо с дырами, либо без мебели, либо настолько маленькие, что вдвоём невозможно остановиться при всём желании.       Каюта прячется в глубине жилой палубы, за тяжёлой металлической дверью, у которой до сих пор туго ходит ручка и отзывается глухим щелчком старый замок. Дверь открывается не сразу, будто нехотя, с коротким скрипом петель, и внутри — неприятный застоявшийся воздух: такой сырой, солоноватый, с примесью ржавчины, машинного масла, старой краски и той особенной пыли, которая собирается только в заброшенных местах. Здесь тесно, как и бывает на корабле: каждый угол рассчитан, каждый предмет подогнан к месту, ничего лишнего.       Потолок низкий, чуть давящий, пересечённый рёбрами шпангоутов и тонкими трубами, когда-то аккуратно выкрашенными в светлую судовую краску. Теперь она пузырится и шелушится, местами отслаивается целыми лепестками, обнажая тёмный металл с рыжими потёками. На стыках выступает влага; где-то над головой едва заметно темнеет круг старого подтёка. Лампа под матовым плафоном висит по центру, неподвижная и мёртвая.       Вдоль одной стены закреплена койка — очень узкая, жёсткая, настоящая корабельная, с металлическим каркасом, привинченным к переборке. Матрац на ней тонкий, просевший посередине, обтянут выцветшей тканью в полоску; ткань на швах разошлась, и изнутри выглядывает жёлтый ломкий наполнитель. Над койкой висит полка с невысоким бортиком, чтобы вещи не падали на качке. У изголовья прикручена маленькая сетка для книг или бумаг; она провисает, в ней застряла пожелтевшая инструкция, влажность давно скрутила её в жёсткую трубку.       Под койкой виден выдвижной ящик. Он перекошен и не закрывается до конца, из щели торчит угол старого одеяла — тяжёлого, серого, грубошерстного, пахнущего сыростью. Рядом, вплотную к переборке, стоит низкий табурет с круглыми металлическими ножками, у которых краска оббита до стали. На его сиденье лежит тонкая пыль, и в ней ясно проступает ржавый отпечаток капли, упавшей когда-то сверху.       Напротив койки к полу привинчен стол, он такой маленький, прямоугольный, с округлёнными углами, чтобы не бить колени в качку. Столешница покрыта потускневшим линолеумом под тёмное дерево; по краям он отклеивается, коробится, и из-под него видна старая фанера, почерневшая от времени. На столе стоит настольная лампа на короткой штанге, тоже корабельная, крепкая, тяжёлая, с жёлтым абажуром, на котором проступают белёсые соляные пятна.       Самое живое здесь — это иллюминатор. Он врезан в толстую переборку, круглый, тяжёлый, с когда-то латунным ободом, потемневшим до густого бурого блеска. Стекло мутное, в разводах соли, но сквозь него всё же проникает дневной свет — тот немного скупой, зеленоватый, как если бы сама вода отбрасывала его внутрь.       — Ух ты, — говорит Кларк, проходя внутрь, — может, тут останемся?       — Думаю, нам будет не очень комфортно. Посмотри на койку, тут только спину потянуть можно.       — Но как же здесь…       — Атмосферно? Да. Кили бы понравилось.       — Она хотела тебя уберечь.       — И сама себя подставила под удар.       — Она знала о рисках.       — Ты права, но… — Лекса замолкает, опустив голову. — Я не хотела этого.       — Никто не знал о том, что случится. Лекса, ты не виновата. — Рука Кларк аккуратно проводит по её щеке, вытирая стекающую вниз слезу. — Ты не виновата.

***

      Она оставляет Кларк в каюте, та изрядно утомилась после долгого пути. Они обе устали от этой погони, от садящего сердце давления и потерь. Лекса сжимает кулак, одним движением поправляет промокшую насквозь мантию. Вода в море холодная, соль щиплет свежие царапины на руках, но Лекса не обращает на это внимания. Её разум вновь и вновь воспроизводит лицо Кили, а стоит закрыть глаза — всплывает картина: Белломи стоит перед ней, и вот через секунду на полу лишь перья.       Она берёт оберег подруги, прижимает его к груди. Оставить всё так просто Лекса не может, но идти в пекло с Кларк, рука об руку — ошибка, нельзя подвергать фамильяра опасности. Ей нужно действовать аккуратно, скрытно. Сейчас их ищут солдаты и маги из ордена — слишком большой риск попасться.       Но как оставить ситуацию как есть? Разве она так может? Лекса смотрит на метку, что выгравирована на ладони, как клеймо. И она, как скот, сейчас готовится идти на убой. Она потирает лоб, ещё раз прокручивая придуманный в голове план.       Лекса проходит между деревьев, пробирается вдоль дороги и выходит через порт в город. На её голове накидка, скрывающая лицо, руки облачены в чёрные кожаные перчатки, материал точь-в-точь как у штанов, под мантией такая же чёрная рубашка. Эту одежду она нашла в сундуках на заброшенном корабле, наверняка, если к ней подойти чуть ближе, от неё несёт морской солью и сыростью.       Берцы стучат по асфальту, тень отражается на дороге, но сам лик движется в тени. Она подходит к лавке с волшебным антиквариатом и останавливается за углом. Здесь продаётся всё самое нужное для заклинаний, тот, кто ей нужен, часто сюда заходит за материалами для работы. Ведь помимо этого здесь продаются и магические существа — как правило, маленькие.       Лекса прищуривается, когда видит знакомую шляпку за витражным остеклением. Миссис Домине. Она ходит сюда каждую пятницу за покупками редких существ для препарирования на уроке либо детально рассказывает и показывает, что это за существо. Тот редкий случай, когда она выбирается куда-то без фамильяра, оставляя его в башне прибираться после недели работы.       Женщина выходит с клеткой в руках, в ней — гулька. Зверёк пушистый, с пучеглазыми жёлтыми глазами и длинным хвостом, уши у него с его же голову — как два крыла, ведь на них он может взлететь. Часто гулек используют для отрезания их ушей и добавления их в зелье для полётов. Миссис Домине машет продавщице и идёт в сторону Лексы. Она вжимается в стену, щурится. Как только слышит шаги совсем рядом, то вытягивает обе руки и тянет женщину на себя. Клетка скрипит, слышится оханье, а затем — молчание.       Лекса протаскивает женщину вглубь, за помойку, подальше от посторонних глаз. Она, на удивление, молчит. Не задаёт вопросов, не кричит и даже не высказывает недовольства. Лекса даже через перчатки ощущает ускоренный пульс, обрывистое дыхание с уст женщины только придаёт сил бороться.       — Лекса? — спрашивает преподавательница, когда её прижимают к стене, клетка в руках вновь издаёт сдавленный скрип. Гулька начинает паниковать, вцепившись мохнатыми пальчиками в прутья и шипя.       — Кили мертва?       Вопрос глупый. Ответ очевиден. Но ей нужно убедиться.       — Да. Её смерть только на твоей совести, если бы вы не сбежали, она была бы жива.       — Она была бы жива, если бы вы не хотели нас с Кларк убить! — шипит Лекса, сжимая пиджак женщины. — Она была бы жива, если бы её не пытали!       — Вы являетесь угрозой! Никто не хочет убить тебя, нам нужно устранить только одного.       — Никто не тронет Кларк, — глаза Лексы мгновенно вспыхивают огнём, руки загораются, прижигая пиджак преподавательницы. Глаза женщины в ужасе расширяются, лицо искажается в гримасе боли.       — Ты стала сильнее… но как?       — Что это? — Лекса снимает сожжённую перчатку, показывая на руну. — Что она значит?       — Предназначение огня. Круг означает мир. Одна полоска в круге — земля, две полоски — вода. А три полоски — огонь. Откуда у тебя эта метка? Она была только у…       — Луки? — усмехается Лекса, качая головой. — Теперь у меня в три раза больше огня, чем было у Луки. Передайте отцу, что я приду за ним. И когда я приду, это будет последний раз, когда он увидит меня. Последний раз, когда он будет дышать. Даниель Агосто умрёт от моей руки.       — Твоя метка может навредить тебе же, ты рискуешь, Лекса. Вернись к отцу и поговори с ним. Ещё можно всё исправить.       — Я не прощу ему смерть Кили. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь.       Лекса откидывает в сторону миссис Домине и убегает прочь из переулка, по теням. Она бежит вперёд, слёзы мешают чётко видеть картину перед глазами, но ноги автоматически ведут туда, куда ей нужно. Она знает дорогу наизусть, проходила по этим переулкам всю свою жизнь, держа отца за руку. Он сам показывал ей быстрые пути, скрытные пути, сам учил оставаться в тени, когда всё валится крахом. Был ей путеводной звездой, а сейчас? Как же всё поменялось, как же жизнь подкидывает ей всё больше испытаний.       Она подходит к забору академии. Как и говорил Бор, тело её подруги действительно висит на заборе, как позор, как посмешище. Она осматривается вокруг: учебное время давно закончилось, ученики разошлись в общежития либо предпочли посидеть в местном баре. Вокруг никого нет, но даже если бы кто и был, она предпочла бы его сжечь, но забрать тело Кили.       Рук у Кили и правда не было, вся она покрыта кровью, на ней ни одного живого места — вечные гематомы на теле, наполовину содранное с неё платье. А эти когда-то до мурашек красивые рыжие волосы стали алыми, покрытыми засохшей коркой крови. Лекса аккуратными движениями, будто может ещё больше навредить, снимает Кили с забора. Её тело насквозь просадили через железные прутья, достать окаменевшее тело крайне трудно, но она старается, не задевая и не нанося ещё больше ран. Скорее всего, это ловушка, за ней наблюдают. Пусть смотрят.       Лекса берёт Кили на руки, оглядывает каменные стены академии, хмурит брови. Она ещё обязательно вернётся, и им не понравится следующий визит. Она прижимает тело подруги к себе; она не знает, куда хочет его отнести, знает лишь одно — рыжеволосая должна быть достойно похоронена.       Как-то Кили упомянула любимую полянку ромашек, ей нравилось там плести венки и смотреть на птиц. Если подумать, то сокол как фамильяр — идеальный кандидат под её характер. Независимая. Кили никогда не следовала мнению родителей, всегда выбирала свой путь самостоятельно, умела противостоять, если что-то угрожало её свободе. Наблюдательная. Кили проследила за ней в тот день, когда ей сказали о том, что хотят избавиться от Кларк. Она видела её подавленность, видела испуг. Кили никогда в открытую не показывала своих чувств, казалось, что она очень робкая и пугливая. Но тронь эту птичку — и она отклюёт тебе глаза. Целеустремлённая. Она всегда двигалась к цели и добивалась успеха, даже если ей приходилось чем-то жертвовать.       Так и в ситуации с её фамильяром: зайчиха — идеальное описание характера Лексы. Чересчур осторожная. Обычно она не идёт на такие риски, как сегодня. Раньше бы Лекса сто раз подумала, прежде чем вот так выступать против ордена. Зайцы также чуткие, Лекса тоже быстро замечает перемены в людях и умеет подстраивать своё настроение под них. Но сейчас ей вовсе этого не хочется, она готова бороться и не подстраиваться. Зайцы быстрые и сообразительные, однажды Лексу описала такими же словами миссис Домине, интересно, сейчас она думает так же?       Она укладывает тело Кили на полянку, закрывает ей глаза и складывает её руки на груди. Как куколку, чтобы всё было правильно. Кили заслуживает лучшего, она должна была жить. Но вот они здесь, и тело подруги выглядит бездыханным, хотя пару дней назад Кили ходила рядом и давала нравоучения о жизни, была её маяком в полном мраке морской бездны.       Лекса прикрывает глаза, её руки находятся на животе рыжеволосой, она взывает к магии и слышит ответ огня, слышит его шёпот, скорбь и сожаление. Ей тоже жаль. Даже без Кларк она способна на многое. Фамильяр увеличивает силу, даёт преимущество, но и без фамильяра, с силой Луки, она способна сжечь всю чёртову академию.       Тело под руками начинает гореть, и уже спустя минуту от него остаются только воспоминания. Запах жжёной плоти заставляет поморщиться, она открывает глаза, чтобы посмотреть на то, что осталось. Но и праха толком нет — его уносит порыв ветра ввысь, забирая за собой и все пережитые ужасы рыжеволосой. Лекса вытирает слезу тыльной стороной ладони, поднимается на ноги, покачиваясь. Кили больше нет, но её смерть не будет напрасной. Им всем воздастся.

***

      Она идёт по узкой тропе медленно, почти не чувствуя земли под ногами. Влажный мох пружинит под сапогами, голые корни цепляются за подол тёмного плаща, а между чёрными стволами уже собираются ранние сумерки. Воздух тяжёлый, сырой, пахнет мокрой корой, холодной землёй и дымом, который всё ещё тянется за ней с погребального костра. Этот запах въедается в волосы, в ткань одежды, в кожу — как напоминание о том, что назад ничего уже не вернуть.       Она только что похоронила свою подругу. Отнесла её истерзанный труп на полянку и сожгла дотла.       Эта мысль звучит в голове глухо, словно удар колокола под водой. Перед глазами то и дело всплывает лицо той, кого больше нет: живая улыбка, быстрый смех, тёплые руки, слова, сказанные когда-то легко и просто, будто впереди была целая жизнь. Теперь от этой жизни осталась лишь горсть пепла и пустота, которая разрастается внутри всё сильнее с каждым шагом.       «У меня будет лавка, в которой я буду продавать самые лучшие зелья, Лекса! Я стану таким профессиональным зельеваром, что сам профессор Тун будет ко мне приходить и закупаться! О, а ты будешь в ордене и рекламировать мою лавку. Будешь ходить вся такая важная и между делом болтать: «О, а у моей подруги есть лавка, ну-ка заходите и закупайтесь!» — эти слова до сих пор бьют кульбитом, пульсируют, вальсируют на языке, как искусные танцоры.       Но вместе со скорбью теперь Лекса будет жить с мыслями о мести, ненависть и ярость — два единых чувства, основные в её сердце. Даже страх исчез. Его будто и не было. Появилась сила, сравнимая с космосом.       Она идёт, не поднимая головы, и лес будто чувствует её состояние. Ветер стихает, птицы молчат, даже ветви над тропой не шевелятся без нужды. Её дыхание неровное, тяжёлое. Пальцы то сжимаются в кулаки, то медленно разжимаются, и в эти короткие мгновения под кожей проступает тёплое алое свечение. На кончиках пальцев вспыхивают крошечные искры. Они тут же гаснут, но воздух вокруг уже дрожит от скрытого жара. Сухая трава у края тропы едва заметно темнеет, листья скручиваются, будто от невидимого прикосновения огня. Лекса потирает метку, та на ощупь как шрам — бугристая, гладкая. Напоминание о предназначении, о даре и проклятии одновременно. Она пытается дышать глубже, удержать пламя внутри, не дать ему вырваться раньше времени. Но мысли снова возвращают её к одному и тому же. Ноги впиваются в землю плотнее, жар в крови нарастает, и это только подпитывает магию, подпитывает её, чтобы вырваться наружу.       Это был не несчастный случай. Не разбойники на дороге. Не война, не ошибка, не слепая жестокость судьбы. Подруга погибла по приказу её отца. Отца, которого она уважала, на которого равнялась. Он никогда не был идеальным, но кто совершенен в этом мире? Лекса никогда не отворачивалась от него, следовала всем указаниям, шла за ним по пятам и прислушивалась к каждому слову.       От этой мысли внутри всё обрывается и тут же вспыхивает снова — жарче, больнее. Отец, который должен был защищать. Отец, который решает чужие судьбы холодно и уверенно, как будто человеческая жизнь — лишь фигура в его игре. Он отнял у неё самое дорогое, а теперь, конечно, захочет вернуть дочь в дом, где всё должно быть послушным, правильным, покорным.       Она не замечает, как с её ладони на землю падает тонкая огненная нить. Та скользит по мокрым листьям, шипит и гаснет. Лекса останавливается, закрывает глаза на мгновение, но тишина вокруг уже нарушена. Где-то впереди слышится хруст ветки. Потом ещё один. Чужие шаги — тяжёлые, осторожные. Она замирает, кажется, вместе с ней останавливается и время, пространство вокруг.       Девушка поднимает голову, сжимает ладони, упираясь пальцами правой руки в шрам на ладони.       Между деревьями появляются люди. Сначала блеск металла в сером сумраке, потом тёмные силуэты в плащах, затем лица. Несколько стражников выходят на тропу полукругом, держась на расстоянии, но явно готовые перекрыть ей путь. На них дорожные доспехи, потемневшие от влаги, на поясах мечи, на плечах плащи с гербом ордена. Они напряжены, хотя стараются этого не показывать. Видно, что их сюда послали не просто встретить беглянку, а вернуть любой ценой. Лекса делает шаг назад, её взгляд падает позади них, и она сжимает от напряжения губы.       Позади них стоит Луиза. Её мать.       Она выглядит уставшей, словно за последние дни постарела сразу на несколько лет. Её лицо бледное, глаза покрасневшие от бессонницы, а в складках у рта прячется тревога. Она кутается в тёмный плащ, но даже под плотной тканью заметно, как напряжены её плечи. Мама делает шаг вперёд медленно, будто боится спугнуть не дочь, а дикого зверя, загнанного в угол.       — Лекса, подумай, дочка. Пошли уже домой. Давай прекратим всё, пока это не переросло во что-то ужасное, — медленно говорит она, оглядывая дочь с ног до головы.       Голос у неё мягкий, почти ласковый, и от этого становится только хуже. Лекса смотрит на мать долго, не отвечая. В её взгляде нет слёз — они закончились раньше, ещё у импровизированной могилы. Осталась только сухая, выжженная боль.       — Домой? — фраза выскакивает из уст надломленным голосом, наполненным яростью. Это слово звучит хрипло и пусто. Не как вопрос, а как насмешка. Но Луиза, не страшась, делает ещё один шаг вперёд.       — Ты не должна быть одна. Ты сейчас не в себе. Возвращайся. Мы всё обсудим. Отец…       — Не. Говори. Ни. Слова. О. Нём, — чётко проговаривает каждое слово Лекса. Слова падают резко, как удар. Один из стражников вздрагивает и машинально кладёт ладонь на рукоять меча. Она замечает это движение. Её губы едва заметно сжимаются. — Так глупо, мама. Очень глупо с твоей стороны явиться сюда. Угрожать моему фамильяру. Убить мою лучшую подругу. Ты знаешь, что он сделал. Знаешь и всё равно идёшь у него на поводу. Ты жалкая. Мне смешно с этого абсурда.       Мать опускает взгляд на секунду, и этой секунды достаточно, чтобы стало ясно: да, она знает. Может быть, знала с самого начала. Может быть, узнала позже. Но пришла не за правдой и не за справедливостью — пришла вернуть дочь туда, где её снова заставят молчать.       — Твой папа сделал это ради безопасности, ради нашего дома, Лекса. Ради семьи и…       — Ради власти, — перебивает её Лекса, выплёвывая слова, словно желчь.       Теперь в её голосе слышится не просто гнев. Он звенит, как раскалённый металл, готовый треснуть от напряжения. Воздух вокруг неё становится горячее. Над плечами дрожит марево, будто лес внезапно очутился в разгаре летнего зноя, хотя день холодный и сырой. На стволе ближайшей сосны выступает сухая смола и начинает медленно плавиться.       — Кили никому никогда не причиняла вреда, она — самая невинная душа во всей академии. Как и Кларк. Кому может навредить заяц, мама? Да скорее ты, лисица, сожрёшь половину учеников. Он убил её, потому что орден боится потерять власть, а он боится потерять их уважение, ведь всю свою жизнь ползал у них под ногами, как шавка. И ты действительно хочешь, чтобы я вернулась к нему? Ты в своём уме?       — Я хочу, чтобы ты жила, — отвечает мать, и в её голосе наконец слышится настоящая боль. — Если ты пойдёшь против него, он уничтожит тебя. Не только твоего фамильяра, но и тебя, дочка.       — Пусть попробует, — горько усмехается Агосто-младшая, в глазах её проскальзывает тень огоньков.       Молчание после этих слов становится почти невыносимым. Лес словно замирает вместе с ними. Не слышно ни ветра, ни птиц, ни треска веток — только тяжёлое дыхание людей на тропе. А потом один из стражников делает шаг в её сторону. Катастрофическая ошибка с его стороны.       Наверное, ему кажется, что нужно взять ситуацию под контроль, пока всё не зашло слишком далеко. Он обнажает меч очень медленно, с металлическим шорохом, который в этой тишине звучит как приговор. Остальные тут же напрягаются, расправляют плечи, готовясь к броску. Из пальцев Лексы пробивается первая искра и быстро перерождается в пламя.       Сначала он вспыхивает в её ладонях — такой яркий, густой, золотисто-алый, будто у неё в руках загорается кусок закатного неба. Затем пламя взмывает выше, обвивает запястья, пробегает по рукавам, не причиняя ей вреда, но делая её фигуру почти нереальной в сером полумраке леса. От неё расходится волна жара. Стражники невольно отступают, закрывая лица руками. И она улыбается, наслаждаясь реакцией, наслаждаясь своей силой.       Уже поздно отступать. Она выбрасывает руку вперёд, и огонь срывается с пальцев, как хищная птица. Первый удар приходится в грудь ближайшему солдату. Пламя захлёстывает его целиком, мгновенно, без пощады. Он падает, не успев даже толком вскрикнуть.       Остальные бросаются в стороны, кто-то выхватывает щит, кто-то пытается обойти её сбоку, но лесная тропа слишком узка, а её ярость слишком сильна. Месть — то, в чём она так сильно нуждалась, чем хотела подпитаться. Говорят: «месть — это блюдо, подающееся холодным», но в её случае она преподнесёт месть в адском пламени, на тарелочке, сотканной из лавы и платины.       Ей больше нет нужды сдерживаться. Каждое движение рождает новое пламя. Взмах руки — и огненная дуга рвёт воздух, врезаясь в двоих сразу. Шаг назад — и земля под ногами одного из стражников вспыхивает раскалённой полосой. Он кричит, отскакивает, теряет равновесие. Ещё один пытается приблизиться с мечом, надеясь ударить, пока она отвлечена, но она резко поворачивается, и из её ладони вырывается короткий, ослепительный поток жара. Металл в его руках краснеет, пальцы разжимаются, меч падает в траву. Это на деле райское наслаждение — дать пламени выйти, уничтожить обидчиков и угрозу.       Мать зовёт её по имени. Сначала твёрдо, потом почти умоляюще. Но Лекса уже как будто не слышит. Её лицо освещено пульсирующим светом, волосы треплет горячий ветер, глаза полны отражений пламени. Сейчас в ней слишком много боли, чтобы оставалось место для жалости. А лес позади вспыхивает так ярко, что видно из города. Она заявляет о себе и своей силе.       Сначала занимается сухой кустарник у тропы. Затем вспыхивают низкие ветви елей, смола шипит и трещит, кора темнеет, воздух наполняется густым едким дымом. Пламя жадно ползёт по подлеску, перебирается с одного дерева на другое, разрастается быстрее, чем кто-либо успевает это осознать. Тени исчезают, уступая место багрово-золотому свету. Чёрные стволы становятся похожими на колонны в горящем храме.       И она — богиня этого храма. Пламя — её. Она может его подчинить, вывернуть под себя, сделать своим. Она способна им играть и управлять так, как ей угодно. У неё здесь полная власть.       Стражники теряют строй. Теперь они уже не пытаются выполнить приказ, у них одна цель — выжить. Кто-то бросается в чащу, кто-то мечется, ослеплённый жаром и дымом, кто-то всё ещё пытается прикрыть Луизу. Но огонь не различает приказов, рангов и верности. Он находит каждого. Кроме неё — хозяйку огонь трогать не станет.       Она убивает их одного за другим. Не спеша, не с холодным расчётом, а в каком-то страшном потоке чистой разрушительной силы. Её магия откликается на каждую вспышку гнева, на каждое воспоминание, на каждое лицо, которое кажется ей частью того мира, что отнял у неё подругу и хочет отнять единственную. Пламя бьёт в доспехи, сбивает людей с ног, встаёт стенами между деревьями, скручивается в огненные ленты, не давая никому приблизиться.       Становится трудно дышать. Дым режет глаза. Треск горящих веток смешивается с криками, звоном падающего оружия и тяжёлым шумом разрастающегося пожара. Над лесом поднимаются искры, и кажется, будто само небо начинает тлеть.       Мать стоит чуть в стороне, прикрывая лицо рукавом. На её лице ужас, скорбь и бессилие. Она понимает, что уже ничего не остановит — ни слова, ни память о доме, ни материнская любовь. Между ней и дочерью теперь не просто расстояние — между ними огонь, смерть и правда, которую слишком долго пытались скрыть.       — Лекса, — кричит она. Зелёно-рыжие глаза устремляются к Луизе, но в них нет и отблеска любви или понимания. Мать поджимает губы. — Кларк… я не хотела этого.       — Что с Кларк?       — Отец всегда добивался и будет добиваться своего. Ты вернёшься домой, как бы этого не хотела.       Лекса сводит брови к переносице. В голове начинают срабатывать механизмы, и она резко, как порыв ветра, делает шаги вперёд. Пламя подчиняется, расступаясь в разные стороны, а она срывается на бег. Луиза остаётся там, наверняка уже сбежала. Но Лексе всё равно — она разберётся с этим позже. Кларк. Её милая и любимая Кларк. Их связь не даёт ей никаких сомнений, словно с фамильяром всё хорошо. Может, это уловка?       Но вот она уже возле корабля, ноги несут её к каютам, мантия слегка подпалилась, но Лекса всё так же поправляет её на плечах и твёрдой походкой движется вперёд. Открыв дверь в каюту, она не заходит — она залетает внутрь.       Никого нет. Она оглядывается, возможно, Кларк приняла звериную форму и спряталась? Она зовёт так громко, что срывает голос. Но зайчихи нет. Будто и не было вовсе, лишь недоеденное яблоко указывает на то, что здесь кто-то был. От безысходности Лекса пытается призвать магию, протянуть нить связи, чтобы прощупать, понять, где может быть её фамильяр. Но она внезапно рябью бьёт по ней в ответ, словно ток.       Лекса в ужасе осматривается, пока не поднимает голову вверх. На потолке алой краской нарисован символ смерти «Куэ». Что-то вроде ловушки. Когда маг наступает в него, символ высасывает магию, а без магии волшебник умирает мучительные часы, ведь его тело не способно жить без неё, это всё равно что лишить человека крови.       Но её магия слишком сильна: символ не способен вытянуть её полностью, зато способен заблокировать силу — оставить в венах без возможности вырвать пламя наружу.       Как бы она ни старалась, Даниель всегда на два шага вперёд. Лекса выходит из каюты. Магия пульсирует, руки горят от боли, но она держится. Даниель Агосто посмел покоситься на то, что ему не принадлежит. И за это его ждёт наказание.       Даниель Агосто умрёт, и она приложит для этого максимум усилий.