Фамильяр

      Лекса потирает руки, они болят так, будто в них одновременно втыкают иголки и поджигают спичками. Тело не слушается, но она изо всех сил старается прийти в норму, найти опору под ногами. Голова болит, но она идёт, крепко держась за живот, сдерживая порыв вырвать на землю, упасть без задних ног.       Она не знает, каким образом вообще может ходить, но ковыляет до пещеры — здесь должен быть Аот. С его большим жизненным опытом он должен знать, что с ней делать; возможно, он поможет. Благоразумно прийти именно к нему, в конце концов, таково его проклятие — вечно помогать всякому, потерявшему надежду. И это личное для него. Прошлое всех настигает, карма бьёт внезапно в затылок, заставляет сжаться пополам, взмолиться.       И это работает. Бывший друг Луки появляется перед ней мгновенно. Его длинные волосы развеваются по ветру, стальные глаза оглядывают Лексу с ног до головы, во взгляде появляется тревога, затем уверенность. Он подходит к ней, крепко держит её за локоть, помогает подняться. Слова всё никак не могут вырваться наружу, кажется, что вот произнесёт хоть одно слово — и тут же пламя поглотит её, утягивая за собой.       Аот отводит её к фонтану, помогает присесть на пол, оперевшись спиной на каменную поверхность. Он наливает чашу воды, даёт ей отпить. Но ей мало, она просит ещё и ещё, будто это поможет остудить пламя внутри, будто это поможет крови больше не разгонять магию, а огню — утихнуть.       — Это «Куэ», да? — спрашивает он, но не получает ответа. Аот поджимает губы, дотрагивается до лба Лексы, затем тянется к руке и считает пульс. — Он самый. Что за идиот решил применить это против тебя? «Куэ» запрещён был даже в моё время.       Но его вопросы вновь остаются без ответов. Он оставляет её, отходя в сторону своего камня. Лекса опускает голову, смотрит на символ, пылающий алым цветом, горящий как никогда. Он молит об освобождении, молит о прощении. Она бы с радостью дала огню вырваться, но не может. Заклинание блокирует способность, как и связь с фамильяром. Неизвестность. Что там с Кларк? Жива ли она?       — Выпей, — говорит Аот, протягивая ей чашу. — Это отвар с алоэ, поможет немного утихомирить пламя. И я наложу на тебя сонное заклинание, чтобы ты смогла восстановиться.       — Нет, — слова приходится вырывать из горла. Лекса вздрагивает от боли, морщится, но продолжает: — Кларк. Они забрали её.       — Я уже догадался. Послушай, если будешь упрямиться, то продлишь её нахождение там. Сейчас у тебя нет ни магии, ни связи со своим фамильяром. Да ты на ногах еле стоишь! Что ты там сделаешь? Без плана, без какой-либо подготовки? Это верная смерть, Лекса.       Он прав. Она понимает это, но у них нет времени. Оно слишком много стоит — слишком многое можно потерять, пока идёт восстановление и возвращается магия. Связь с фамильяром — это то, что очень сложно понять до сих пор. У каждого мага она своя: кто-то со своим компаньоном не имеет сильной связи и не чувствует его на расстоянии, а при смерти фамильяра продолжает жизнь, теряя лишь часть магии. В случае с фамильяром всё намного сложнее. Их призывают в мир с помощью сильной магии, привязывают к хозяину на крови. Те рождаются заново в новом мире, уже связанные с магом кровью и магией. Умрёт тот, к кому они привязаны, — и они уходят вместе с ним. Неизвестно куда. Фамильяр просто растворяется, как это было с Белломи после смерти Кили.       Когда кто-то умирает, остаётся тело — так и с фамильярами. Проводят такие же похороны, так же оплакивают. Но в случае ранней смерти хозяина фамильяр просто растворяется. Есть теория, что они возвращаются в свой мир — летают в виде души со всеми воспоминаниями и тонут в горе о потере, без возможности переродиться с новым магом.       Именно поэтому отец нацелился на Кларк — устранить компаньона проще при низкой связи. Но не в их случае: их связь и магия куда сильнее, чем он думает. Лекса умрёт следом, может, и продержится пару дней, но болезнь заберёт и её. Даниель рассчитывает вернуть Кларк в мир душ, чтобы такой опасный зверь больше никогда не возвращался, ещё и дочь его останется жива. Неужели он правда думает, что она простит его?       Наивный. Глупый. Жалкий. Идиот.       Лекса отпивает из чаши отвар — на вкус он ужасно горький, ещё и медь пощипывает на языке, словно щёлочь. Она морщится, но выпивает всё. Аот довольно кивает, тянется к ней, его рука освещается белым цветом. Она чувствует резкую головную боль — такую, будто кто-то кувалдой бьёт в уши, а затем — шёпот, низкий, гортанный, будто из самого ада, либо же это голос собственной магии? Лекса не знает, да и подумать ей не дают. Она падает в пучину безмолвия.

***

      Темно. Она открывает глаза, но единственный источник света находится в отдалении — на деревянном столе стоит переносной фонарик, внутри свеча, фитиль которой полыхает в разные стороны. А над фонарём Аот, он слышит её кряхтение и поворачивает голову, отвлекаясь от каких-то бумаг на столе. Мужчина сводит брови к переносице, а затем следует к ней — топот его голых ног о кафель эхом отражается от стен, отбиваясь, словно лязг. Он подходит к ней, смеряет взглядом и наклоняется, чтобы прикоснуться ко лбу. Что-то пробормотав, снова отходит в сторону.       Лекса осматривается. Это точно не пещера, в которую она пришла. Больше похоже на комнату, но виден след, что сделали тут всё своими руками. Из стола торчат гвозди, доски не отполированы, да даже кровать, на которой она лежит, слишком уж твёрдая, а под задницей вообще пространство проваливается. Самодельная лампа и украшения вокруг. Где она?       — Ты в моём доме. В той статуе. Я взял тебя сюда, чтобы местные не задавались вопросами о том, что это за пьянь у фонтана, — отвечает на её мысленный вопрос Аот. — Да, не люкс. Мебель сам делал, да и всё сам делал. Из-за поклонения у меня всегда была еда, но не будет же народ тащить мебель? А деньги не приняты, поэтому как-то так.       — А ты можешь тащить людей в свою статую? — спрашивает она и тут же кашляет. Тело больше не болит, печать на руке тоже приобрела свой бледный оттенок.       — Нет. Точнее, не знаю, я никогда не пробовал, знаешь ли. — Он черпает воду в чашу и вновь идёт к ней. Она присаживается — тело ещё болит, но двигаться может. Отпив немного воды, она возвращает ему предмет, ловя его взгляд на своей руке. — Я каждые тридцать минут омывал тебя холодной водой и давал отпить трав. И заметил… этот знак. Как ты его получила?       — Ко мне пришёл Лука. Всё это время он был жив и скитался по миру, его удерживал этот знак в нашем мире. Он передал его мне и ушёл.       Аот не выглядит удивлённым, он потирает подбородок и поправляет рукава белой рубахи. На всякий случай придерживает матрас за дыру в нём, чтобы в случае падения не сильно пострадать, и чешет затылок, молчит, а потом издаёт смешок.       — Я догадывался, пару раз мне казалось, что я видел его, но всё скидывал на паранойю. Жаль, что мне так и не удалось с ним увидеться и поговорить. Прошло столько лет, а он не вышел на связь…       — Чтобы убить?       — Чтобы взывать о прощении. Ты знаешь, как я поступил, и то, что со мной случилось — моя вина.       — Мне жаль, что ты с ним не попрощался и не попрощался с фамильяром, но мне нужно спасать своего.       — Погоди, не торопись. Я пойду с тобой.       — Со мной? Зачем?       — Чтобы искупить свою вину. Я не помог Луке и Альберто, предал лучшего друга. Я подвёл их. Судьба послала мне тебя. Дважды. И я сделаю всё возможное, чтобы избавиться от этого чувства… и, возможно, чтобы со спокойствием уйти.       — Но разве ты можешь покидать пещеру?       — Ненадолго могу, обычно я хожу по лесу несколько часов, а потом меня возвращает сюда. Так что я смогу помочь, даже если это продлится недолго. Я должен, Лекса. И я уже всё придумал.       — Что именно?       — План. Ты спала три часа, так что у меня было время кое-что изучить.       — Три часа? А вдруг Кларк мертва?       — Ты ещё здесь, — подмечает он. — Ваша связь достаточно сильная уже за счёт магии, а у вас она ещё и эмоциональная и физическая, так что не думаю, что её уже нет. К тому же им тоже нужно время, чтобы понять, как убить фамильяра, не рискуя потерять тебя.       — Отцу плевать, что будет со мной.       — Было бы плевать, ты бы не сидела здесь, — подмечает Аот. — Тебе перерезали бы горло, а не наложили бы руну. Они умны, Лекса, наверняка знали, что это даст им время и тебя обезоружит. Но они не знают сроков. Так что у нас преимущество.       — Думаешь? Он не настолько глуп. Мой отец занимает одну из высоких должностей в ордене, не стоит его недооценивать.       — Не стоит его превозносить, — Аот прерывает её, с насмешкой ухмыляясь. — Они впервые сталкиваются с таким магом, как ты. А ты не изучена, поэтому невозможно знать точно, во сколько восстановишься. Три часа — это очень быстро, Лекса, ты могла и несколько дней лежать без сознания.       — И что у тебя за план?       — Я ждал этого вопроса! — Аот резко встаёт на ноги и, словно лебедь, плывёт к своему столу, подбирая блокнот с кожаным переплётом. Он подходит к ней, она изучает его заметки.       — Нет… Всё провалится, — выдыхает она.       — Всё сработает! Верь мне. Да, звучит просто, но это наш единственный шанс. К тому же у меня много знакомых, кто мне должен.       — Нет, это провал. И откуда у тебя знакомые? Разве они не умерли?       — Всё будет прекрасно! И знакомых много по понятным причинам: я нашёл лазейку в помощи людям, последние десять лет беру плату, но не монетами, а просьбами, — отвечает Аот, хитро улыбаясь. — Доверься мне!       — Этого-то я и боюсь.

***

      Ей не нравится этот план. Он кажется безумным и абсурдным, да до боли смешным! Но что ей остаётся? Прийти и начать сжигать всех — явно идея не самая наилучшая, а вдруг она тем самым подставит Кларк? Они просто не будут с ней заморачиваться и перережут горло фамильяру, не разбираясь с последствиями. Нужно действовать с хитростью, как учила мама. И на что рассчитывает Аот.       Лекса подходит к академии, мантия всё так же спадает с её плеч, но она её не поправляет, держит руки поднятыми, придерживаясь плана. Около академии была целая армия — лучшие из лучших солдат ордена. Их ещё называют «Безмолвные мечи Ордена». Их около пятидесяти только во дворе, стоят друг за другом, у передних щиты, дабы закрываться от атак. Но их доспехи — само искусство. Металлические пластины покрыты изысканным гравировочным узором, рунами защиты и усиления. На плечах зловеще развевается густая мантия из чёрных мехов, сотканная из шкур самых кровожадных зверей, убитых ими. В руках неразрывно зажат массивный меч с кроваво-красным клинком. Поэтому они и мечи — орудия чуть ли не с рост солдата. Лекса вздрагивает, знакомое магическое ощущение тонко пробегается по венам.       Один из них выходит вперёд — он выше остальных, плащ синий, а меч чёрного цвета. Главнокомандующий. Его называют Шёпотом Тьмы. Служит ордену больше, чем она живёт, верный страж. Лекса вздрагивает от одного только взгляда на него, магия искрит, но она напористо сдерживает её, как и страх, поселившийся в лёгких. Каждый вдох — тревога, выдох — ужас. Но она держит лицо, стараясь не давать поводов для нападения.       Он двигается к ней с присущей ему грациозностью — так плавно, медленно. Его рука находится на рукоятке меча, указывая на угрозу. Любой неверный шаг — и не видать ей головы. Чем он ближе, тем меньше шансов на выживание. Лекса облизывает пересохшие губы, пальцы искрят, но она держит руки высоко поднятыми.       — Я пришла поговорить с отцом. Без угрозы. Я никого не трону. Мне нужно поговорить с отцом.       Стражник молчит, он и не ответит. Кодекс не позволяет Мечам говорить, запрещено. Они слушают, наблюдают, делают. Но не говорят. Если скажут хоть слово, то не видать им меча и брони — изгнание с позором. Вступая в ряды важнейшей армии, ты отрекаешься от семьи и дома, забываешь своё имя и живёшь с прозвищем. В безмолвии. Она смотрит на его шлем, но глаз не видит: каждый элемент лица закрыт за бронёй, а та покрыта огнеупорным металлом — перестраховались специально для неё.       — Я отведу, — из-за спин воинов выходит миссис Домине, на этот раз при ней и её фамильяр — дикобраз идёт рядом, насупившись, готовый стрелять ядовитыми иглами в кого угодно. — Зола, тише. Лекса не хочет навредить.       — Я пришла просто поговорить, выслушать его. Я не хочу битвы, — она подавляет дрожь в голосе и не смотрит на фигуру на две головы выше неё самой. Преподавательница хитро ухмыляется.       — Ну вот, позвольте, я провожу её.       Шёпот Тьмы машет рукой, и вперёд двигаются семь воинов. Лекса оглядывает их — они меньше ростом, но это не делает их менее угрожающими. Главнокомандующий отступает в сторону и кивает. Она идёт дальше, руки держит всё так же поднятыми вверх. Аот был прав: главному отдан приказ сторожить главный вход и ворота, ведущие на центральную площадь. Они не думали, что Лекса придёт к ним вот так, к тому же они наверняка считают, что у неё сейчас нет магии — и нужно сохранить это в секрете. Пока что.       На руки ей надевают наручники из того же материала, из которого и броня. От их наивности она невольно хочет ухмыльнуться, но сдерживает этот резкий порыв. Мисс Домине идёт рядом, как и её фамильяр; она укоризненно бросает взгляд на метку на кисти руки Лексы и прищуривается.       Они проходят внутрь академии: здесь тоже много солдат, все они стоят в линии, ожидая приказа. Напряжённость повисает в воздухе. Лекса сцепляет руки, чтобы точно никто не увидел искр. Магия молит вырваться — слишком долго её сдерживали, но она не позволяет ей. Ещё не время.       Учеников здесь нет: по дороге сюда в принципе не было ни одной живой души. Все собрались в одном месте, и Лекса прямо сейчас бросила бы всё, чтобы вырваться и побежать туда. Но ещё не время. Чтобы избавиться от системы — отруби ей голову. Орден здесь, она чувствует это, как и отец. Ей плевать на судьбу тех стариков, что сидят на троне, она пришла за одной головой. Их палачом. Их связью. Их шавкой на побегушках. Он здесь — голова, он подсказывает ордену, направляет, манипулирует. Без него орден рухнет.       Стражники идут вокруг, заслоняя собой весь вид на коридор впереди. Миссис Домине наивно идёт слишком близко к ней, идиотка. Она оглядывает шлемы и видит движение справа — едва уловимый кивок. Искры мгновенно справляются с наручниками. Она протягивает руку к преподавательнице, берёт её за руку и улыбается. Та не успевает понять, что происходит. Её голова поворачивается к ученице, глаза от ужаса увеличиваются, рот искажается, но женщина не успевает произнести ни слова. Дальше — крик. Стража оборачивается, но один из них не успевает и осознать ситуацию, как его голова слетает с плеч, как футбольный мячик. Меч его «собрата» окровавлен и уже заносится на другого. Счёт идёт на секунды, Лекса бьёт огненным шаром по броне — металл плавится, стражник вопит от боли, но следующий удар выбивает из уст последний крик — он падает, опалённый огненной мощью.       Кровь. Визг. Металл. Запах палённой плоти. Она запускает огненный шар размером с голову в ещё одного меча, тот падает замертво. Её союзник заносит меч, ударяет, звук рвущейся ткани заставляет поморщиться, скривиться. Она отскакивает в сторону, глаза находят дикобраза, бьющегося в конвульсиях от боли на полу, он только что лишился своего мага, путь у него один — смерть. Когда на полу остаются только тела, союзник приподнимает козырёк шлема и подмигивает ей.       — Беги, найди его. Я, как справлюсь здесь, приду следом.       Она кивает Аоту и бежит прямо по коридору, призывая пламя в ладонях. Что ж, может, его план не такой уж и безнадёжный, как она думала.

***

      Лекса слышит позади лязг мечей и крики Аота, но, не оборачиваясь, бежит вперёд. Всё внутри сжимается, она ощущает Кларк кожей, её страх, непонимание и зов. Та взывает к своей магичке, молит о спасении, и всё, что может Лекса, — это идти вперёд, надеяться, что её зайчонка справится, что всё будет хорошо и она успеет.       После первого удара поднялась волна других. Как только станет известно о нападении, все сбегутся в одно место, никакой пощады не будет, счёт пошёл, часы бьют громко, резко, эхом разбиваясь о барабанные перепонки. Сердце колотится, губы сохнут, и даже слюна на языке не помогает их увлажнить. Она срывается на бег, огнём угрожая каждому, кто встанет на её пути. На их стороне преимущество — орден пока не в курсе, что Лекса не одна, а как пойдут по её следу, столкнутся с Аотом. Это даёт ей преимущество, хоть и длиной в минуты.       Орден близко, он там, где Кларк. Стоят, насмехаются, читают речи перед наивными глупцами о том, что они спасают народ от неугодных и опасных, о том, что они заботливы. Она была на таких событиях сотни раз. Когда орден созывает всех, чтобы вычитать новое обвинение, когда он гордо вздёргивает подбородок, показывая власть и силу. Нужно прищемить им нос, показать им, где их место.       Огонь — не проклятие, это её дар. Подарок судьбы. Ей дали в руки посох справедливости, и ей решать, что с этим делать. Огонь — её сила, её дух, ум, связь с Кларк. Раньше всё было иначе.       Она казалась тихой — почти незаметной. Её шаги мягкие, взгляд насторожен, а сердце, кажется, всегда прислушивалось к шорохам мира. Лекса была предусмотрительна по натуре: не рвалась вперёд бездумно, не бросала слов на ветер, не открывала душу каждому встречному. В ней жила та же трепетная чуткость, что и в её фамильяре с бархатной шерстью и ушами, улавливающими малейшую дрожь воздуха. Они похожи: оба знают цену опасности, оба понимают, что сила не всегда кричит.       Но стоило огню отозваться и проявить себя, как всё изменилось. Огонь сделал её другой. Кларк сделала её другой.       Пламя в её руках не просто горит — оно дышит, растёт, вспыхивает, словно само узнаёт в ней свою хозяйку. И рядом с этим живым огнём зайчиха уже не кажется хрупким созданием. В ней проявляется иная природа: древняя, быстрая, почти неуловимая. Кларк вовсе не украшение и не милая тень у ног Лексы. Она — проводница силы, искра, что превращает костёр в пожар. Её прыжок стремителен, как мысль, её присутствие усиливает заклинания, словно сама стихия принимает её осторожность за мудрость, а страх — за способность выжить там, где другие сгорают.       И сама Лекса меняется вместе со своим фамильяром. Там, где прежде жила робость, теперь рождается стойкость. Там, где она раньше отступала, теперь она выпрямляется и идёт вперёд не потому, что перестаёт бояться, а потому, что понимает: храбрость не в отсутствии страха, а в умении не склониться перед ним. Кларк напоминает ей об этом одним своим присутствием. Ведь заяц — это не только пугливое сердце, но и живучесть, быстрота, упрямое стремление к жизни. А огонь, соединённый с этой природой, становится не просто оружием — а орудием.       Она заворачивает за угол и резко останавливается. Воодушевлённая своими мыслями, Лекса сама не замечает того, как в её руках горит сильное пламя, а позади — огненное кольцо, поглощающее всё вокруг. Она улыбается, видя знакомые черты лица. Как у неё самой — мужская копия Лексы. Те же глаза, скулы, волосы и этот взгляд… хитрый, скованный, напуганный. Словно два зеркала, они смотрят друг на друга с прищуром: отец — настороженным, дочь — опасным.       — Ты думал остаться безнаказанным? — спрашивает его младшая Агосто. Даниель поправляет рукава пиджака, снимает цилиндр и откидывает его в сторону. Трость в руках мужчины дрожит, указывая на тремор рук, но взгляд — расчётливый, проницательный.       — Я знал, что ты придёшь, дочка. Но не думал, что ты способна на убийство.       — Ты вынудил меня.       — Изначально предлагался мирный вариант. Это — действие фамильяра…       — Это мои действия. Фамильяра рядом со мной нет, не нужно спихивать мою ответственность на Кларк.       — Ваша связь затмила тебе рассудок! Она опасна! — его слова звучат резко, как удар плетью по спине. — Она рождена, чтобы умереть. Ты рождена, чтобы править.       — Ты не бог, чтобы решать чьи-то судьбы.       — А ты? — отчеканивает Даниель, упираясь на трость. — Солдаты в лесу, в академии, бедный мальчишка Бор, даже миссис Домине. Ты бог, чтобы решать их судьбы?       — Они были на пути к цели, которую…       — Ты пыталась достигнуть, — перебивает Даниель, улыбаясь. — «Будь сильным, достигай своей цели, несмотря на преграды. Стремись, и удача улыбнётся тебе. Не щади, да воздастся тебе за твои достижения».       Лекса отшатывается. Эти слова кажутся знакомыми. Точно. Речь отца на семейном застолье, когда Ландер ещё был жив. Её день рождения, отец был в очень приподнятом настроении из-за выпитого яблочного ликёра, он говорил и говорил, а потом крепко обнял дочь и поцеловал её в макушку. Ей тогда подарили энциклопедию по древней магии, и она прочитала её за четыре дня.       Отец сказал эти слова, глядя ей в глаза. Она запомнила их, потому что всё то, что он произнёс до этого, было обращено ко всем, выглядело пафосно, ради пыли в глаза. Но именно эту фразу он произнёс, глядя на дочь стальным взглядом. И спустя много лет она запомнила её. Слова отпечатались в голове и сердце, отразились на жизненном пути.       — Мы похожи больше, чем ты думаешь. Лицемерно говорить об убийствах, когда у самой руки по локоть в крови. Ты — моё продолжение, большинство твоих мыслей — мои, ведь я внедрял их в тебя. Ты — мой цветок, за которым я ухаживал, поливал и удобрял всю жизнь, и вот мы здесь.       — Ты убил Кили. Ты знаешь её с рождения! Как ты мог?       Лицо Даниеля вытягивается, он со стыдом отводит взгляд; в зелени пропадает проблеск присущей ему надменности, он сглатывает, и ком проскальзывает по кадыку, как по раскалённому маслу. Он вновь смотрит на дочь виновато, с болью.       — Я не хотел.       — Это всё, что ты можешь сказать?       — Я не ищу оправданий. Как ты сама сказала… когда есть цель — преград нет.       — Ты просто больной человек.       — Присуще нашей семье, не находишь?       Она вытягивает руки вперёд, готовясь нанести удар. Даниель не выглядит напуганным или удивлённым — он усмехается, растягивает губы в ухмылке. Но Лекса зла, и злость вспыхивает в ней ярко, дико, разжигаясь всё шире и выше. Она образует огненный шар и ждёт, когда Даниель сделает первый удар. Но тот стоит и смотрит дочери в глаза, даже не пошатнувшись. И Лекса бьёт: магия летит яростно, атакуя свою цель. И за секунду до столкновения из угла вылетает тень, заслоняя собой её отца.       Лекса замирает, когда видит, в кого она попала. Женщина касается продырявленного живота, кровь течёт изо рта, струйкой опадая на нежно-голубое платье. Лисьи ушки выглядывают на макушке, сгибаются, дрожат от боли. Отец позади падает на колени, пытаясь сгрести жену в свои руки, но его ладони проходят сквозь её тело. Луиза не поворачивается к нему, она смотрит на дочь с улыбкой.       — Мама… — выдавливает она сиплым голосом. Луиза смотрит на дочь и продолжает улыбаться, грудь её еле поднимается, указывая на замедленное дыхание. — Зачем?       — Он мой муж. Мой маг. Моя душа. Отец моего единственного ребёнка. Как я могла? — отвечает она.       — Его здесь нет! Его никогда нет рядом! Он всегда где-то! Он даже сейчас рядом со своим орденом! Побоялся явиться сюда и поговорить с дочерью, жалкий трус! — кричит она проекции отца, чьи колени до сих пор упирались в каменный пол. — Жалкий ублюдок!       — Он твой отец, Лекса. Он любит нас…       — Любил бы, был бы здесь, мама, он… — она замолкает. Подходит к маме, опускаясь на колени перед телом лисицы. Она протягивает к ней руку, проводит по лицу — ласково, заботливо. Собственные слёзы падают на лицо матери. — Мама, мне так жаль. Мама…       — Всё хорошо, не переживай, всё хорошо, — шепчет мама. Она пытается протянуть руку к дочери, но вдруг шипит от боли и отдёргивает её. — Всё будет хорошо. Я люблю тебя.       — Мама, мне так жаль. Как же мне жаль… — она наклоняется, прижимаясь к груди матери, как делала это в детстве, слушая очередную сказку перед сном. Она жмётся ближе, чтобы услышать её сердцебиение, а слёзы всё льются, не прекращаясь. Штаны в крови, как и мантия — всё становится липким, и каждое движение теперь сопровождается запахом металла. — Мама, мне так жаль. Так жаль…       — Всё хорошо, — повторяет Луиза. — Лекса? — Она поднимает голову, чтобы заглянуть матери в глаза. — Хороший удар. Молодец. Я горжусь… — и она замолкает, глаза её становятся стеклянными. Лекса издаёт гортанный рык, она поднимает голову, но проекции Даниеля уже нет. Трус. Жалкий трус.

***

      Давление. Боль. Зов. Сердце саднит, бьётся об рёбра, жутко отдаваясь рябью. Зов. Кларк. Ей больно. Лекса поднимается на ноги, пламя вокруг вспыхивает, стены позади академии поглощаются огнём. Но она идёт вперёд, одежда, шея, лицо — всё в крови матери. Матери, что до конца защищала труса.       Ярость смешивается со скорбью и болью. Аот сказал, что Кларк будут казнить на площади, как орден делал это обычно. И там будут все — жители города, ученики и учителя академии, так и сам орден. Аот думал, что, узнав о новости о появлении Лексы в стенах академии, тот выйдет к ней для разговора. Они бы сразились в честном бою. Но тот струсил, даже не явился. Так было всегда — видимое присутствие, проекция. А теперь она потеряла время и маму из-за трусости ублюдка с тростью.       Она бежит к запасному выходу, а за ней — пламя. Стража, один за другим, пытаются уклониться от безжалостного огня, их жалкая броня даже близко не выдержит ту температуру, которую способна выработать Лекса. Особенно в гневе. Ведь страх и ярость — главное лакомство магии огня: быстрая эмоция и вызов магии, быстрый удар, безжалостный.       Выходя на задний двор, сад, что они и так спалили ранее, теперь загорелся полностью. Мечи при виде разъярённого мага огня даже не двигаются, некоторые бросают оружие и убегают, другие — не могут подступиться из-за огненного кольца. Даже при всём желании им сложно убить её, при этом самим не расплавившись.       Она видит, как Аот нагоняет её, вырываясь вперёд, его доспехи окрасились в алый, шлем позади погнут от удара, но сам мужчина держится на своих двоих. Он оборачивается, но комментариев не даёт — всё видно по внешнему виду девушки. Они не так всё планировали. Всё пошло через зад, но никогда план нельзя разложить на сто процентов, они пробрались внутрь и оттянули время как могли — это главное.       Магия пульсирует, вырываясь всё больше и больше. С каждым шагом она слышит её шёпот, а ещё слышит крик — пронзительный, высокий. Кларк. Лекса ускоряется, она бежит, едва не падая, и останавливается лишь когда видит толпу. Те не замечают её — слишком увлечены происходящим на сцене.       Лекса в ужасе отшатывается. Аот тоже видит эту картину, его челюсть сжимается, меч в руках дрожит. Кларк — такая тонкая, бледная, с волосами, спутанными кровью и золой, с руками, изломанными верёвками, с глазами, в которых трепетала последняя искра жизни. Теперь эта жизнь едва теплится. Её тело искалечено, грудь судорожно вздымается, по губам стекает алая нить, и каждый вдох звучит так, будто рвётся что-то глубоко внутри. Толпа смеётся. Кто-то свистит. Кто-то выкрикивает проклятия. Кто-то хлопает в ладоши, как на ярмарочном представлении. Для них это зрелище, редкое и весёлое; для них чужая агония — повод для восторга.       Лекса стоит у самого края площади и не чувствует, как ногти впиваются в ладони до крови. Мир вокруг сужается до нескольких вещей: до помоста, до искалеченной фигуры на досках, до чёрно-золотых плащей ордена, до лица отца, который смотрит так, словно перед ним не казнь невинного существа, а исполнение долга. Внутри неё что-то натягивается — не струна, нет, струна звенит и рвётся; это похоже на раскалённую цепь, вбитую прямо в сердце.       Она делает ещё один шаг вперёд. Голос Аота на фоне — он пытается её сдержать, но поздно. Оранжевый уже сияет в глазах.       Толпа ещё не замечает. Глашатай продолжает что-то выкрикивать, поднимая руку, словно благословляет это мясницкое торжество. Солдаты у помоста оборачиваются слишком поздно. Она видит, как Кларк поднимает на неё глаза — затуманенные, почти гаснущие, но всё ещё узнающие. И в этом последнем взгляде нет просьбы о спасении. Есть только боль. Преданность. И странное, почти невозможное доверие, которое переживает пытку.       — Горите, — кричит она.       Голос её тих, но площадь слышит его лучше любого колокола. Пламя рождается не снаружи, не из факелов, не из масел и смолы. Оно поднимается из неё самой. Из горла, из рёбер, из позвоночника, из каждой жилы. Сначала это лишь дрожь в воздухе, едва заметное мерцание над её кожей. Потом — тонкие языки огня на кончиках пальцев. А затем — блестящая вспышка.       Первый ряд толпы вспыхивает, как сухой хворост. Не горит одежда, а горят люди. Сразу. Целиком. Их радостные лица ломаются, расплываются в нечеловеческом ужасе; рты, ещё мгновение назад открытые для смеха, распахиваются в крике. Кто-то падает на колени, кто-то пытается сорвать с себя пылающий плащ вместе с кожей, кто-то давится собственным дымом. Огонь лижет камни, но камни не спасают; он ползёт по ним, как живая воля, взбирается по сапогам, юбкам, рукавам, заползает под доспехи и внутрь грудных клеток. Площадь превращается в чашу, полную воплей.       Орден приходит в движение. Мечи выходят из ножен, щиты поднимаются, слышатся команды. Но её ярость уже не похожа на гнев человека. Она становится стихийным бедствием, которому всё равно, есть ли перед ним строй, клятва, вера или кровь родства. Отец делает шаг вперёд, наконец выходит из ряда, и в его глазах впервые мелькает не холод, а тревога. Возможно, он узнаёт в этой волне пламени собственную дочь. Возможно, только теперь понимает, что именно они создали собственными руками.       На помосте Кларк шевелится. Сначала это почти незаметно: пальцы слабо скребут по доскам, спина выгибается в мучительной судороге. А потом её тело начинает меняться. Линии человеческого облика ломаются и текут, как воск под жаром. Плечи становятся уже, позвоночник изгибается, ноги подбираются под себя, черты лица тают, вытягиваются, сокращаются. Кровь на коже вскипает и испаряется рубиновым паром. Волосы вспыхивают, но не сгорают, а превращаются в пылающую гриву искр. Там, где секунду назад лежала израненная девушка, на досках дрожит маленькое существо — её зайчонка.       Но не такая, какой она её запомнила. Её шерсть не шерсть, а живой огонь, уложенный по телу струящимися языками пламени. Под этой пламенной мантией проглядывают тонкие линии раскалённого золота, словно кости у неё отлиты из солнечного металла. Уши длинные, полупрозрачные, по краям горят алым. Глаза — теперь две белые искры в глубине жара. Из её спины с треском распускаются крылья: сначала как два огненных пореза в воздухе, потом шире, выше, гуще, сотканные из пепла, пламени и слепящего внутреннего света. По лапам бегут угольные узоры, за ними остаются следы не копоти, а раскалённых цветов, которые вспыхивают на досках помоста и тут же рассыпаются золой.       Кларк поднимает голову. Их взгляды сталкиваются. И сердце Лексы замирает — от любви, восхищения, гордости.       Потом её любовь взмывает в воздух — такой маленький, страшный, прекрасный комочек, словно кусок самой первородной стихии, вырвавшийся на свободу. Она делает круг над площадью, и с её крыльев сыплются искры, но каждая искра падает не безобидной звездой, а новой вспышкой. Огонь становится выше. Гуще. Жаднее.       Она опускается к Лексе, голубые глаза заглядывают в её собственные. Волшебница протягивает руки, и пламенное существо касается её груди. Не ударяет — входит в неё, как в открытые врата. На миг её тело выгибается от этой силы; волосы вспыхивают длинным огненным потоком, глаза становятся нечеловеческими, в их глубине вращаются раскалённые кольца, как в жерле вулкана. По коже плывут сияющие трещины, будто под тонкой оболочкой плоти проступает истинная природа: не кровь, а магма; не дыхание, а пожар.       И всё меняется. Площадь не горит — плавится. Словно сыр.       Камни расходятся светящимися швами. Помост оседает в волне жара, доски превращаются в чёрные ломкие лепестки и рассыпаются, не долетая до земли. Орден поднимает защитные печати, их знаки вспыхивают в воздухе, но её пламя вгрызается в заклинания, как кислота в ткань. Символы гаснут, рассыпаются угольной пылью. Люди в чёрно-золотых плащах горят один за другим. Стройно, почти торжественно, как свечи в кощунственной часовне. Их доспехи краснеют, затем белеют от жара; кожа под металлом обугливается; крики, сначала громкие, становятся хрипом, а потом тишиной.       Даниель Агосто не шевелится, его взгляд хаотично мечется между людьми и паникой.       Ветер раздувает полы его плаща. На золотой вышивке бегут отблески, точно змеи из жидкого света. Он смотрит на неё сквозь жар, и между ними есть целая жизнь: уроки, запреты, холодные прикосновения, имя, которое он дал ей, страх, в который пытался её заковать, орден, которому он служил больше, чем крови своей дочери. Он открывает рот, будто хочет что-то сказать — будь то приказ, молитву, оправдание, может быть, даже имя.       Но она не даёт ему этого сделать — за всю жизнь наслушалась речей этого трусливого ублюдка.       Огонь касается его лица мягко, почти нежно. На миг оно озаряется янтарным светом, все жёсткие черты становятся ясными и страшно живыми. Потом пламя забирает его целиком. Плащ вспыхивает. Руки, поднятые в запоздалом жесте защиты, исчезают в светящемся вихре. Его силуэт чернеет, трескается, осыпается, и через несколько ударов сердца на том месте, где был её отец, остаётся лишь контур в огне и горстка раскалённого пепла, которую тут же разносит ветром.       Но ей уже не остановиться. Контроль над магией давно потерян, метка на руке озаряет светом пространство. Предназначение.       Ей уже мало площади. Мало толпы. Мало ордена. Сила внутри неё переливается через край, и вместе с ней меняется сама земля. От площади разбегаются огненные трещины — по улицам, к домам, к башням, к аркам, к часовням, к конюшням, к садам за стеной. Деревянные ставни вспыхивают мгновенно, стекло течёт прозрачными слезами, колокола на башнях накаляются и лопаются с глухим, жалобным звоном. Крыши оседают в облаках искр. Колодцы начинают кипеть. Деревья, ещё зелёные и живые, загораются изнутри, словно в стволы кто-то вложил огненное сердце; листья сворачиваются чёрными ладонями и летят по воздуху, превращаясь в золу, не успев коснуться земли.       Поле за городом охватывает багровое сияние. Трава ложится волнами жара и исчезает, открывая почерневшую, потрескавшуюся землю. Птицы падают с неба горящими комками перьев. Лошади рвут привязи и несутся сквозь дым, пока и их не накрывает огненный вал. Даже река на окраине начинает дышать паром, будто само пламя хочет выпить её до дна.       Она стоит в самом центре этого конца — такая тонкая фигура в столбе огня, с распущенными волосами, с глазами, где больше нет слёз, нет колебаний, нет ничего, кроме ослепительной, всепожирающей ненависти. Вокруг неё вращаются искры, как стая хищных звёзд. За её спиной то и дело проступает призрачный силуэт огненной крольчихи с крыльями; теперь она не отдельно от неё, а с ней, в ней, над ней, как печать ярости, как благословение разрушения.       Крики вокруг стихают один за другим. Остаётся только гул пламени, треск ломающегося камня, шипение расплавленного металла и сухой шорох пепла, который сыплется с неба вместо снега. Мир, совсем недавно полный смеха, злобы, приказов и одобрительных возгласов, теперь говорит одним языком — языком огня.       — Лекса! — кричит Аот. — Скорее, нам нужно убираться. Тут всё сейчас сгорит. — Он кашляет, щурится, пытаясь сквозь дым разглядеть, что ещё уцелело.       — Боже, — она, будто просыпаясь от сна, моргает. Оглядывается. — Что…       — Не время, Лекса, бежим!       — Куда?       — Корабль на той стороне. Пока пламя не дошло туда, нам нужно бежать.       — Я не могу его остановить. — Она пытается призвать магию и остановить огонь, но метка блокирует, не позволяет.       — Проклятье сбылось. Время нельзя обернуть вспять.       — А что, если твой корабль сгорел?       — Он на другой стороне. Пламя идёт в ту сторону, но мы можем успеть. Сейчас ты его не подгонишь.       — Откуда у тебя вообще какой-то корабль и доспехи солдат?       — Я же сказал тебе. Мне много кто должен. — Он даёт ей облокотиться на своё плечо, Кларк сильнее прижимает к себе еле стоящую Лексу. И они идут по раскалённому полю, где ещё недавно была площадь, полная людей. Сейчас это чёрная равнина, покрытая дымом и пеплом.

***

      Всплеск воды, удар вёсел. Она прижимает дрожащую Кларк к себе, фамильяр понемногу начинает регенерировать — видимо, новая способность к списку предыдущих. Лекса дрожит. Не от холода, а от того, что натворила. Взгляд устремляется на Аота, тот молча гребёт, задумчиво поджав губы.       — Куда мы? — спрашивает она его.       — В Монс. Это, пожалуй, одно из немногих мест, куда проклятье не дойдёт.       — Сколько человек я убила?       — Вопрос другой ставь: сколько не убила? — Аот вздыхает.       — Ты здесь. Не в пещере.       — Проклятье сбылось. Я свободен.       — Я не хотела сжигать их. Я не хотела смертей.       — Знаю. Ты не виновата. Проклятье нельзя было снять, это всё равно бы случилось.       — А если нет?       — Лекса, это не то, чего можно было бы избежать. — Он смотрит ей в глаза. — Мы начнём заново. Я и вы. Начнём новую жизнь.       — Без денег? Как?       — Как без денег? Смотри, что я добыл во время битвы с солдатами! — он тянется к карману брюк и достаёт увесистый мешочек денег. — Купим дом!       — Я не видела Брианну, — задумчиво произносит Лекса. — Директрису академии. Мою крёстную.       — Я тоже её не видел, но она никогда не была частью ордена. Видимо, как увидела, что они взяли Кларк в плен, то сбежала.       — Как думаешь, она даст о себе знать?       — Что она сделает против тебя? Раньше у неё за спиной был орден и твой отец. А сейчас, если она и жива, то беззащитна. Думай о Кларк.       — Ох, Аот, — выдыхает Лекса, издавая смешок. Кларк сидит с закрытыми глазами, наверняка засыпает. Она крепче прижимает к себе зайчонку. — Я бы сделала это ещё раз, чтобы защитить её.       — Я знаю.       Она оборачивается. Позади — огонь: яркая вспышка, хоть они и отплыли от родных земель прилично, его пламя видно до сих пор. И крики — Лексе кажется, будто она до сих пор слышит их. Она поджимает губы.       — Я бы сделала это ради неё столько, сколько нужно, — говорит она, укладывая голову на макушку Кларк.       На этот раз Аот помалкивает, лишь слегка кивает ей. А она смотрит на пламя позади.       Проклятье сбылось. Но довёл до этого только орден. Те, кто так боялись, угорели от своей же оплошности.       Судьба до боли смешна.       И Лекса смеётся — горько, отчаянно. Она прижимает к себе зайчонку, а смех так и льётся из гортани, освобождаясь.       Как освободились они.