Свои.

Haïr, c’est souffrir deux fois.

Сейчас нужно было осмотреть тело, вернее, то, что было на него похоже. Кожные покровы были синевато-серыми. Эксперты ходили вокруг да около и не могли связать два слова; даже определить время смерти оказалось тем ещё испытанием. Надя же, просто смирившись, подошла ближе, и тут тупик. С какого конца начинать? Половина тела в какой-то ленте, а от лица одно название. Отличительной чертой были рыжие волосы, но утратившие свою мощь при жизни. Густые, местами мокрые, что направляло на странные мысли. Влага не могла так быстро высохнуть, значит, и повесили недавно — самый достойный аргумент. — Возможно, убили часа четыре назад, — предположил Живой, подходя к телу с какой-то папкой в руках. Надя презрительно окинула его фигуру взглядом. В любом случае нужна точная экспертиза в морге, а это ещё куча мороки, на которую у Нади времени не было. — Да ну, бред какой. Убить могли и сутки назад, а повесили относительно недавно, — смотря почти в упор, произнесла Надя. Голова разболелась в секунды от одной мысли о морге. Она там уже как своя, считай, с детства, и это точно не повод для гордости. Тело трогать не стала, но визуально никаких изъянов не было. Ни признаков удушья, ни ножевых. Ничего. — Ладно, в любом случае нужно в морг передавать. Там и время смерти, и личность, но если это Ершова, то такой пиздец начнётся, — стягивая перчатки, произнесла Надя. Это было не просто напутствие, а приговор, который она себе подписала. Если это дойдёт до властей, которые меняются уже третий раз за год, то Наде как ни крути. Поэтому пришлось действовать максимально рационально. — В общем, передайте опергруппам, чтобы ещё раз вдоль реки местность прочесали. Если завтра будем работать в штатном режиме, то нужно и леса осмотреть. Я сейчас место в морге запрошу. — Ещё несколько минут длилась полная тишина, ибо два трупа меньше чем за сутки даже для Курортного — перебор. — Чё стоим? Работаем, — то же мнимое, но надломленное спокойствие. Надя отошла от трупа и за локоть, пока никто не видит, оттянула Живого в сторону. Тот даже не сопротивлялся, все были на нервах. — Короче, едь за этим ублюдком, я всё равно в морг поеду, и Злобина до дома докинь на его машине, завтра возле отдела заберёт. — Дав указания, она просто молча ушла. Это был ультиматум, и она знала, что его выполнят независимо от просьбы. Сама Райкина пошла к телу, народа стало меньше, и можно было просто смотреть без лишних свидетелей. Запрашивать место в морге пришлось тоже ей. Это не часть работы, а заученный наизусть алгоритм. Казалось, что если её посреди ночи поднять, то Надя без единой оговорки и запинки как мантру расскажет всю последовательность похоронной процессии. И дело было не в работе с трупами, а в чём-то сугубо личном.

***

Живой не смел ослушаться приказа, даже если это была простая просьба. Злобин уже по выученной дороге проследовал к Вове, который уверенно шагал к машине. Идеальный момент, чтобы расспросить товарища, подумал Живой. Поэтому не успела дверь пассажирского сиденья захлопнуться, как тот, трогаясь с места, невзначай спросил: — Вань, что случилось-то? — Скромно произнёс Живой. Ваня как-то с опаской посмотрел, будто стал свидетелем настоящего умышленного убийства. Его лицо излучало полное непонимание и страх, несмотря на отсутствие опасности. Может, последствия ночи стали проявляться? — Всё в порядке... — Так же непонимающе. — А почему ты спрашиваешь? — На самом деле Ваня тоже не дурак, отчасти понимает, что от него хотят услышать. Вова, как бы отводя от себя подозрения, отвёл взгляд в сторону, больше всматриваясь в дорогу. — Ладно, забей. Неважно. — Не хотелось трепать нервы напарнику, но правду узнать хотелось больше. Тут большую роль сыграло чувство товарищеского локтя. Ведь Ваня относительно год в отделе, а Живой практику ещё при прошлом начальстве проходил. Всё равно они быстро сработались. Но все почему-то делали вид, что ничего не происходит, и это напрягало. Живой высадил Злобина, а сам вернулся на то место возле бара. К тому времени уже начало темнеть, и холод усиливался с каждой секундой. Боков всё так же лежал на старой лавочке. Если смотреть издали, то он ничем не отличался от тех алкашей, которых они с Ваней избили в обед. Женя ментально сросся с этой блядской лавочкой. Он не пытался дойти куда-то, хотя мог, но не стал. Один хрен делать нечего. Боков торчал на холоде около трёх часов, и несколько раз к нему подходили прохожие с вопросами о помощи, но тот их культурно посылал. Видок у него был, мягко говоря, не для московской прокуратуры. Его голова до самой разбитой верхушки была забита мыслями о этой грёбанной выходке. Он же нормальный, это люди, которые его окружают, мрази без принципов. Вот и всё. Почему-то именно сегодня он почувствовал ту грань между физической силой и моралью. Ему впервые захотелось применить рукоприкладство к женщине, что было ненормальным для его натуры. Он чувствовал себя последним идиотом, за что и отдувался собственной кровью. Повезло же ему с начальством. Почему-то именно сейчас на ум пришла Добровольская, которая спилась под давлением то ли Козырева в прямом смысле, то ли Бокова, но ту даже пальцем трогать не хотелось, а Райкину просто хотелось придушить у первого тёмного переулка. Ну и женщины сейчас пошли, думал Боков, сливаясь с облезлой древесиной. Насколько нужно быть шибанутой, чтобы пойти в ментовку, и каким образом эта персона оказалась на такой высокой должности? Если даже Козыреву и то вон после Фишера повышение предложили, но никто большего не обещал. А тут? Этот бессмысленный бесконечный поток изолированных мыслей прервал Живой, с которым Боков был не знаком. Пришлось знакомиться. — Евгений Афанасьевич, здравствуйте, — поздоровался Вова, становясь напротив. Жене казалось, это дешёвой слуховой галлюцинацией. Тот лежал с закрытыми глазами и отмахивался, только спустя пару десятков секунд ему пришлось открыть глаза. Темнота давила на веки, но Боков поднялся, окидывая силуэт Вовы взглядом. —Тебе чего? Автографы не даю. — голос полный потерянной злобы, ведь сил даже на это не было. Вова, к счастью или к сожалению, ещё до сегодняшнего дня был наслышан о тяжёлом характере следователя и морально был готов. —Я — Владимир Живой, судмедэксперт. Нам пора. — непринуждённо ответил Живой на своеобразную дерзость. Он ушёл, показывая дорогу, а Боков почему-то просто пошёл за ним. Ноги выкручивало, а все остальные части тела ныли так, что любое резкое движение могло стать последним. Идти было недалеко, а вот ехать дальше. Поэтому Женя просто молча сел, но на дорогу у него были иные планы. Он не собирался оставлять этот поступок безнаказанным. Двери хлопнули, и мотор загудел, оставляя за собой землянную пыль. Гул внутри машины преглушался новыми мыслями, ведь он собирался ответить, но для этого пришлось спросить. —Давно ты этой суке подчиняешься? — без приветствия сразу к делу. Его кулаки сжались от одной только мысли о ней. Живой же реагировал нормально. Как только Райкину на его памяти не называли, поэтому — "сука", это самое безобидное. —Если вы имеете в виду Надежду Семёновну, то не считал. Чем она вам так насолила меньше чем за сутки? — всматриваясь в тёмное бездорожье, поинтересовался Живой. Боков тут же злобно выдохнул. В этом выдохе было всё. Та невылетая ярость, то самое желание сделать больно и в каком-то случае даже не вспоминать о том, что она женщина, и так нельзя. —Блять, ты не в состоянии запомнить, сколько ты с этой мразью бок о бок работаешь? Я бы на твоём месте дни до увольнения считал. — как же хорошо, что он не на его месте, думал про себя Боков. —Ну, каждому своё, к тому же она вполне адекватная... — навал было Вова, но его нагло и эмоционально перебили, не дав права на продолжение этого высказывания. —Ты сейчас серьёзно?! Адекватная?! Какого хуя?! Её даже в ад не пустят, ведьма, блять. — продолжил Женя. Его руки были вжаты в колени. Он ощущал этот ком в горле от боли, но продолжал говорить. —Евгений Афанасьевич, при всём уважении... у неё штат около трёхсот сотрудников, думаю, если бы они разделяли ваше мнение, то вряд ли остались бы работать. — Параллельно он открыл бордачок и протянул Бокову салфетки, чтобы тот хоть как-то попытался привести своё лицо в порядок. — Значит, у вас там слепые дегенераты хуи пинают, — отозвался Боков, резко оттирая кровь белоснежной салфеткой. — Это уму непостижимо: женщина — мент, пиздец какой-то, — не унимался Женя. Но Живой, послушав ещё пару минут словесного негодования, просто смирился и решил перевести тему на более значимую. — Под мостом нашли тело, повешенное за ограду на чёрной ленте, я думаю, вы должны знать, — предположил Живой, но он знал, что завтра, скорее всего, ему за это прилетит выговор. Боков молчал всего пару минут, но за эти минуты мозг пытался переварить информацию. Вот почему они так сорвались и уехали, но это не отменяет того факта, что тот поступок — высшая степень непрофессионализма. Она сделала всё сама без него, что было новым поводом для выяснения обстоятельств, которых по сути не было. — Где сейчас тело? — куда-то в воздух произнёс Боков. Живой только что осознал всю обречённость ситуации. Он сжал руль, поворачивая на трассу. — Хорошо, по-другому: она там? — Гневный выдох и сжатая до изнеможения челюсть на местоимении "она" выжимали всю истинную реакцию. Вова молчал до последнего, но в итоге сдался, хоть так и не сказал ни слова. — Возле морга останови, я завтра прикрою, — голос, полный стали и величия, даже в такой ситуации был для Вовы запредельной силой, но он боялся, что эта сила может оставить отдел без начальника, что ещё хуже.