Свои.

Guerre et pitié ne s’accordent pas.

Тот вечер потерял смысл среди обыденных дней. Она вылетела из морга, и повезло, что протокол был у неё на руках, но это не давало уверенности. Подумать уже второй раз за сутки... это было за гранью реального. Её трясло от собственной недосказанности. Она была готова слушать всё: какая она распутница и извращенка, какой плохой начальник и просто человек, но слова про мужа являлись определённым табу, и плевать она хотела на то, что Боков этого не знал. Тем не менее, у женщин никакой потребности в этом нет, а Надя уже давно пришла к выводу, что все проблемы от мужиков. А с приходом в ментовку она в этом убедилась ещё больше. Сколько раз на день у неё один и тот же сценарий вызовов: изнасилование средь бела дня, какой-то мужик перепил и напал на жену, и это далеко не всё, так самое рутинное и насущное. Признать, Надю эти две ситуации триггерили больше всего, потому что сама через это прошла. До насилия, конечно, не дошло, но было очень близко, настолько, что пришлось себя обезопасить и научиться хоть какой-то защите. Первоначальной защитой был Морозов, но длилась эта защита всего четыре года. Тогда она проклинала этот отдел и день, себя проклинала за то, что проснулась. Но время шло, а забыть не получилось. Восемь лет понадобилось для того, чтобы понять простую, но нелёгкую истину: проще не любить, чтобы потом не потерять, но любовь — это понятие растяжимое. Для Нади её не существовало вовсе, все рано или поздно изменяют или умирают, вопрос времени не больше. От этого и жилось проще. Существовать с осознанием того, что ты одна и не можешь чувствовать, являлось единственным спасением её разбитой на мелкие осколки души. Как бы она ни пыталась и сколько бы она ни прокручивала эту ситуацию у себя в голове на работе, дома перед очередным кошмаром или где-то ещё, ничего не спасало. Но время не вода, а Надя не слабая, но уже утратившая надежду на что-то большее, чем четыре стены отдела и морг. Она стояла на улице и пыталась восстановить сбившееся дыхание, нужно думать, куда дальше. В отдел? Нет, ещё одну бессонную ночь она просто не переживёт. Домой? Дома сестра истеричка, но всё же лучше поспит хотя бы, а завтра снова на полигон. Рука автоматически потянулась в карман пальто, но не нашла там того сокровенного, чего так отчаянно искала. Сигареты. Пустая пачка безнадёжно болталась на дне кармана. От этого становилось ещё хуже, накрывало с головой, но она каждой клеточкой тела осознавала, что нужно уехать и неважно куда, подальше от этого места.

***

Боков поднялся не быстро. Дезориентация давила на виски и не давала координировать. Он открыл глаза, и на грязном и без того кафеле красовались свежие кровавые капли. — Сука... — прошипел Боков, стиснув зубы и сжав кулаки. Он не мог думать от резко настигнувшей его разум боли. Мысли туманились, и он понял, что задел за живое. Тут в разгромленное помещение забежал патологоанатом. Мужчина лет сорока, если не больше, одет по форме как полагается, но его глаза распахнулись, когда он увидел шатающегося Бокова на полу. — Господи, что за... — не успев возмутиться, тот подлетел к Жене и стал в какой-то необъяснимой панике размахивать руками. Сотрудник морга уже стал додумывать, что это Ершова, недавно повешенная, напала на Бокова, и придётся звонить ментам, но тот, валяясь и пытаясь встать, несвязно мямлил о том, что никому звонить не нужно. Иначе прилетит добавка. — Может, врача? — культурно поинтересовался мужчина, когда параллельно поднимал тело Жени. Бокова шатало и кидало в стороны, от боли он ничего не слышал, но заявлять не собирался. — Да бля, не надо. — продолжил тот. Тем не менее рука специализированного медика, хоть и в другом направлении, помогла подняться следователю. Они переместились в маленькую комнату, где была кушетка и старые тумбы с препаратами за стеклом. Пока нос Бокова истекал густой красной жидкостью, так называемый спаситель наматывал плотный слой бинта. Затем он достал средство для обработки, и, спасибо за его профессионализм, патологоанатом не стал задавать лишних провокационных вопросов. — Ну, тебе придётся нос вправлять. Повезло, что не перелом, — предположил мужчина в халате и фартуке. Женя внешне виду не подал, но внутренне материл Райкину так, что костяшки вжимались в собственные ноги. Пока Женя думал, мужчина напротив схватил его кровавый нос в нужном положении и с хрустом сместил перегородку на место. Хруст и резкая боль пронзили и тело Бокова, и помещение. — Да блять! — шипя сквозь зубы и сжатую до боли челюсть произнёс Боков. Патологоанатом отошёл от него, чтобы промыть руки, и не удержался от рабочей шутки. — Да всё, не шуми, а то всех покойников распугаешь. Боков отвечать не стал, его лицо всё ещё было доказательством неминуемой боли. Руки сами тянулись к лицу, но физические страдания это не облегчило. На долго он там не задержался. Шатаясь, кое-как дошёл до выхода и двинулся в тёмную глубь улицы без освещения. Гостиница, которую заранее бронировали со всеми удобствами, была спасением в этом холодном и кровавом аду.

***

Темно и холодно. Эти два слова олицетворяли существование Райкиной в данную секунду. Жёсткий хлопок двери затмил остальные звуки в этой квартире. Дома никого не было, только что-то гудело, или это у неё в голове. Надя разулась, скинула пальто и прошла в глубь квартиры, чтобы убедиться, что она дома одна. Когда проверка завершилась, она зашла в самую дальнюю комнату — свою собственную. Она медленно и почти отчаянно опустилась на край кровати. Колени выкручивало до какого-то перенапряжения в мышцах. Рука, которой около часа назад она вмазала Бокову, ужасно ныла. Ей было плевать на то, что она как-то могла его покалечить, потому что это было её целью. Сделать больно не словами, а физически. К тому же Надя из своих источников знала, что тот потерял жену и не собиралась бить туда, где дыра, чисто из женской солидарности, но этот поступок стал краем. Краем её принципов и воспитания, которые были для неё больше, чем законом. Посидев так ещё какое-то время, организм стал давать сигнал об истощении, который она намеренно игнорировала. Хотя бы сон, и то не шёл, а если вырубало, то это ощущение ночного умиротворения не чувствовалось вовсе. Дойти до кухни и взять обезболивающее казалось слишком легко, ведь Райкина, как и все, думала, что пока сознание от боли не начнёт теряться, с места не сдвинется. Оказалась не как все, нормальные не мучают себя такими бредовыми методами. Но Надя была иного мнения, и только мысль об этом моральном придурке усугубляла ситуацию. Почему-то именно сейчас мозг отказывался отрубаться и вместо этого воспроизводил эту ехидную ухмылку. Её сил хватило только на то, чтобы открыть окно и лечь к нему лицом. За окном не май, ветер был просто зверский, и это отрезвляло; странно, что даже курить не хотелось. Что этот придурок с ней сделал? Этот вопрос звучал у неё в голове больше, чем мысли о нежелании просыпаться утром. Она лежала на краю кровати впритык к стене, где было настежь распахнутое окно, в том же, в чём и пришла. Рабочая рубашка и брюки, но сапоги снять додумалась или же просто на это хватило сил. Надя притянула колени и обняла их дрожащими руками, знала, что если отключится, то завтра придёт в себя только под вечер. Обычно так оно и работало: организм отключается, и ты выпадаешь из жизненного ритма на сутки, а то и больше. Прошло минут двадцать, и тут послышался звук открывающейся двери. Затем прозвучал щелчок замка, и в квартиру зашла Саша. Разница в возрасте у них была небольшая, около шести лет, но Саша ментально была подростком, которому вечно было мало. А это "мало" она закрывала очередным скандалом с Надей, но сейчас что-то изменилось. Саша молча прошла в глубь комнаты и ощутила изнутри этот внушительный холод, который пробирал до костей. Девушка по неровно стоящим сапогам поняла, что что-то не так. Ведь Райкина была жутким перфекционистом, у которого всё должно быть по полочкам везде и всегда, но только не в её собственной голове. Затем, выгнув бровь, Саша всё же решила посмотреть и убедиться, что всё хорошо. Всё же хорошо, да? Она максимально тихо прошла по коридору и застала эту картину. Пришлось приоткрыть дверь и заглянуть, чтобы точно быть уверенной. — Надь...? — она чуть протянула гласную в её имени и схватилась за край двери всеми пальцами. Ответа не последовало даже через минуту. Было слышно только свист ветра в её комнате. — Надя, что происходит? — очень аккуратно, чтобы лишнего не сказать, впервые, наверное. Саша не стала ждать ответа и тихо прошла в комнату. Увидела её скрученное в комок тело и распахнутое окно при том, что Надя холод ненавидела. — Ты меня пугаешь... — тихо произнесла девушка, двигаясь к ней на кровати. Надя продолжала смотреть в одну точку. Её руки, не разжимаясь, были сцеплены где-то на животе, а колени служили щитом. Казалось, вот-вот и первая влажная дорожка на её лице проявится, но каждый раз, когда хотелось чувствовать, она напоминала себе, что потом будет только хуже, но Саша это видела без слов. Она видела, как подрагивают её напряжённые плечи и то, как содрогается спина. Рискуя, рука сестры оказалась на Надином плече, чувствуя, как ледяной ток проходит сквозь тело. — Может, таблетку...? — почти шёпотом спросила Саша, поднимаясь. Та в ответ молча кивнула. Надя не знала, что именно будет за таблетка. Обезболивающее, успокоительное, слабительное, что? Но ей было плевать, точно так же, как и на Бокова. Она не помнит, когда её организм выкидывал что-то подобное, и не хотела вспоминать. Хотелось забыть и отключиться. Но параллельно Саша закрыла окно и принесла таблетку с водой. Надя не стала спрашивать, что это. Было всё равно, ведь она уже часть этого вечера, и ей ничего не поможет. Она взяла стакан с водой трясущимися руками и запила таблетку. Это ощущение воды проходило через ком в горле болезненным спазмом. К тому же она знала, что утром будет плохо, ведь час под открытым окном в середине осени — то ещё приключение. Саша просто сидела где-то на краю, далеко от стены, где лежала Надя. Любопытство убивало и грызло изнутри, но пытать и так неважно выглядевшую сестру она не собиралась. Так и пришлось закрыть дверь, смирившись с положением.