Свои.

Il vaut mieux tuer le diable avant que le diable vous tue.

Всё проходило размыто. Вот она вошла в пустую квартиру. Стянула сапоги, затем пальто. Заданный ранее алгоритм — ничего сложного. Ноги были ватными, как после какого-то марафона. Перед глазами плыло, а в ушах до сих пор стоял шум и что-то ещё... «Тихо, просто встань...» Она сидела, уткнувшись лицом в собственные руки посреди коридора. Воздух ощущался как цепь, повязанная вокруг горла, которая с каждым разом стягивалась всё сильнее и сильнее. «Всё, блять, смотри на меня!» Голова шла по кругу, а в мыслях всё ещё звучал этот дикий вой. Почему это всё с ней происходит? Пришлось насильно заставить себя подняться с холодного пола. Её шатало, и как только равновесие ударило в колени, она руками облокачивалась на несущую стену, которая вела в её комнату. В эти четыре стены. Внутри всё переворачивалось, от чего хотелось идти по головам, лишь бы полегчало. Но самое страшное не это. Самое страшное, что ей хотелось позвонить. Позвонить ему и, ничего не говоря, просто быть. Быть где-то среди этого кошмара, но не в одиночестве. Спустя пару минут она села на край кровати. Ноги сжимало ощущение опасности. Было чувство, что именно сейчас нужно будет куда-то бежать. К тому же Надя уже представляла, как завтра пойдёт в мэрию докладывать о всём случившемся и как ей придётся строить из себя безчувственную суку, какой она на самом деле и не была. Время текло, физически она была у себя дома, казалось бы, что не так? Но ментально Надя до сих пор была по колени в воде, держа за руку ту маленькую девочку. В глазах то вспышки света, то просто всё размывало, а внешне она так же сидела и смотрела куда-то в одну точку. Резко стало холодно от осознания того пиздеца, который произошёл за эти мгновения в лесу. И дело не в самой ситуации. Боков просто оказался под боком в нужное время в нужном месте. Это было глупо признавать, и вслух она бы такого никогда никому не сказала, но на уровне подсознания... там, на самом дне, она понимала, что другого выхода не было, и это просто была мера, чтобы сохранить рассудок. Просто помощь, но руки запомнили то давление сверху, когда чужие пальцы, холодные и грубые, давили и заставляли вспомнить, кто она и где находится. И от этого мелкого осознания было ещё хуже, но она не двигалась с места. Через несколько минут ноги сами подвернулись, и ей пришлось лечь. Так же, как и вчера, ничего не поменялось. Тот же рабочий вид, то же желание не проснуться. Её стало вырубать ещё раньше, а именно когда они ехали в машине. Но не станет же она засыпать при таком свидетеле, как Боков. Хотя уверенность с каждым днём утекала, как вода, и всё же Надя верила, что скоро всё образуется, и он уедет. За окном полил дождь, и параллельно с этим поднялась буря, а затем гроза. Надя отдалённо слышала, как крупные капли разбиваются об окна, но сознание отходило назад, когда она вновь ощутила волну холода по телу.

***

Боков сидел в машине ещё двадцать минут после её ухода. Двадцать грёбанных минут наедине с собой и собственным сознанием. Всегда, сколько себя помнил, Женя его мысли делились на чёрное и белое. Чёрное — поступок, который в дальнейшем аукнется самым нехорошим образом, но зато он будет чувствовать себя мужиком, которому на всех плевать, ведь так просто и проще живётся. Не нужно ни о ком заботиться, ведь когда заботишься, привязываешься, а когда привязываешься — влюбляешься, и потом вдруг теряешь, от чего хочешь выпилиться кухонным ножом. Боков через весь этот круг прошёл и больше не хотелось. Он допускал мысли о том, что может привязаться к Райкиной, но не больше одного раза, потому что сам себя стал материть. Какого хрена эта дрянь в его голове? Но тем не менее сегодня что-то щёлкнуло, и это было ужасно. Смотреть и видеть, как за пару минут человек может сгореть на глазах, даже вопреки её собственным принципам. Белое — это ощущение надёжности внутри. Это самоконтроль и чувство ответственности за чужую жизнь. Но эту его сторону, наверное, видела всего лишь одна женщина в этом чёртовом мире, и эта женщина была единственной, для кого стоит держать нейтралитет. Сейчас же это внутреннее белое какого-то хрена коснулось и Райкину. Почему-то он думал, что нужно было её до квартиры довести, а потом ещё раз напомнить, что вся эта ситуация ничего не значит. Свет в окне не моргнул, и он, соответственно, ждал до того момента, пока не полил дождь. Где-то за домом сверкнула молния, а затем взревел гром, и Курортный погрузился в ещё большую сырость. И он уехал. Уехал в гостиницу с номером другой девушки в кармане куртки.

***

«Сырость и холод обвивали тело в этом немом ужасе, о котором она столько молчала. Столько, что вся эта грязь вылилась в самый неподходящий момент и самому что ни наесть неподходящему человеку. Она стояла напротив тела, предварительно ощущая на себе липкую жидкость и тот же холодный ток, который проходил через вены и доставал до сердца. Внутри ком, а снаружи синий труп в лице маленькой девочки. Глаза голубые распахнуты, уставившись в чёрное небо. Рука согнута в кулак, а там же записка смятая. Она оборачивается, хочется бежать, но ноги стоят словно вкопанные. Это то же болото, которое её затягивает с каждой секундой. Сначала щиколотки, а потом колени. Изначально всё это кажется самым бредовым сном, пока не начинаешь ощущать давление в ногах. Она тонет, а тело всё так же лежит, но уже ближе. С каждой секундой ближе, но она не смотрит, потому что в глазах и так раз через раз рябит детское лицо. Записка смятая в маленьком кулачке начинает заливаться кровью, обвивая синие кожные покровы у ребёнка, но глаза всё так же, словно живые, смотрят в бесконечность ровно до того момента, пока она не оказывается по талию в этом болоте. Все попытки выбраться остаются болезненным ощущением в ногах, будто их ломают в этой трясине из разных составляющих. Руки упираются в ледяную землю, которая под мелким давлением внимает в себя конечности. Затем девочка, голову уже мёртвую, поворачивает в ту же сторону, где тело женское вязнет, и произносит, смотря на эту картину. «Это ты меня убила». Чем? Бездействием? Это всё было настолько глупо, но не для неё. Тело оказывается по плечи в этой болотистой массе, и только тогда её карие глаза встречаются с мёртвыми голубыми, которые в тот же миг мутнеют, а шею сковывает осознание и что-то ещё. Будто раскалённая проволока с каждой секундой обвязывается вокруг и с каждой миллисекундой всё туже и крепче. «Нет». «Блять, пожалуйста». «Сука». И что-то внутри с этим немым криком рвётся всё больнее и больнее. Чувство липкости и привкус железа во рту заставляют голову поднять и мысленно молиться, чтобы выйти.» А там, по ту сторону, Саша сидит и на эту картину обеспокоенности смотрит, пока руки в ход не идут. — Надь! — рука ложится на правую щеку, чуть теребя лицо, только бы та проснулась. — Надя, проснись сейчас же! — затем вторая рука на противоположную часть лица так же давит и толкает. И спустя пару минут она просыпается, резко поднимаясь и к собственным коленям наклоняясь, тяжело дыша куда-то в воздух. — Это всего лишь сон, ты дома, — пытаясь успокоить единственного родного человека, произносит Саша, садясь ближе. В ушах снова тот звон, что и вчера, и та же отдышка. В воспоминаниях этот эпизод откладывается как отдельная мысль, то, чего они не поняли. Надя свободной рукой проводит по шее. Ничего. Всё тот же едва видимый след от боковской руки. Блять. — Ершову душили. Её привезли туда уже мёртвой или убили на месте. Мне нужно в морг, — на одном дыхании произнесла Надя, смотря в никуда. Саша ещё раз глянула на сестру, но уже с более ошарашенным видом. Она не понимала, что происходит с ней, но спросить... это как-то странно? Хотя если она даже после кошмара в работе находится, то стоит задуматься. Вдруг звоночек какой... — Надя, что с тобой происходит? Какая Ершова? Какой морг? И почему ты снова спишь в рабочем? — Саша уже её просто перед фактом ставить начинает, чтобы та по умному от ответа не ушла. И тут Надя сама понимает, что первым правилом и железобетонным принципом для неё было не втягивать сестру во все рабочие моменты. Эти трупы,морги, кровь и кошмар только для неё одной. Ту чёрную часть Курортного Райкина она не собиралась давать лицезреть сестре, но до этого утра. — Всё в порядке... — начинает она, но фразу тут же перебивают. — Стоп, я это уже восемь лет слышу, что у тебя всё в порядке. Может, хватит? Мы живём в одном доме, но толку от этого? Если ты всегда на работе, и даже дома работа. На отделе клин клином не сошёлся... — продолжает Саша, пытаясь вернуть ту в чёрствую реальность. — Сошёлся. Ты ничего о моей работе не знаешь, или может, расскажешь, каково это, когда у тебя под носом рыжих убивают, а в лесах детей душат? Или может, ты спишь спокойно после всего этого? Так я, блять, нет, и пока эта тварь не сядет, можешь продолжать делать вид, что мы в сказке Пушкина живём, нахуй. — Осознание сказанного пришло спустя пару минут, когда той надо было отдышаться. — Ладно. — Совершенно спокойно произносит Саша и разворачивается к двери.