Свои.

«Those who cannot change their minds cannot change anything. »

Покоя не было даже после того, как он покинул кабинет. "Он" теперь его имя в какой-то степени для неё ничего не значило. Ушёл — значит, задела за живое. Всё, она выиграла, больше нечего обсуждать — так правильно. Хотя Надя постоянно думала над тем, что правильно, а что нет, и то, что происходило в её жизни сейчас, было за гранью неправильного. Пойти бы в церковь молиться, да грехов слишком много, и как только к церкви подходит, так сразу воротит не туда, куда надо. Еле-еле на похоронах отпевки стояла, а тут ещё и по собственному желанию идти... такая себе идея, к тому же времени нет. Как она поняла, за эти три дня всё было спокойно. Убийств не было, странно ли это? Безусловно. Вроде и хорошо, а с другой стороны — до жути тревожно, но кто она такая, чтобы показать это? Действительно, эмоции часто мешали в работе. Например, случай с Ершовой, который Надя ещё не раз прокручивала в голове, и этот раз не стал исключением. Ну правда, трупы она почти каждый день видит, в том числе и детей, и что её прорвало-то? Тот раз стал неким началом новой стадии. Может, если бы Бокова не было, тогда всё бы было иначе, не маленькая, сама бы справилась и с собой, и с девочкой. Каждая её новая мысль вела к Бокову. Даже смотря в документы, она продолжала крутить каждый момент их тупых встреч. Настолько тупых, что даже подумать стрёмно, не то чтобы представить. Зато она представила, как попала в ту самую точку, сказав про шлюху. Она-то в шутку, сама того не осознавая, а оказалось — правда, ну и хер с ним. Может, подобреет со временем, но только не по отношению к ней. Мысли мыслями, а работа продолжалась. Надя решила начать с перепроверки документации, всё-таки надо было от чего-то отталкиваться. Трудно было втянуться в этот ужасный рутинный поток, параллельно терпя боль в шее, которую сводило каждые полчаса. Рука быстро выводила подписи, где-то дописывала, а где-то наоборот. Затем, когда папки закончились, она принялась смотреть уже документы по делу. Она не намеревалась найти там что-то новое, просто хотелось убедиться в том, что это реальность. Перебирая листы с различными вкладками, она и не заметила, как за окном значительно потемнело. Голова гудела не первый час, а руки тряслись от перенапряжения настолько, что ручка, зажатая между пальцами, ходила туда-сюда. Писать было нереально, как и смотреть на миловидное детское лицо, которое было знаком невинности и чистоты. Теперь, увы, это лицо медленно разлагалось под землёй. От одной только мысли стало плохо, в том плане, что она могла что-то предпринять, но просто не успела. А теперь её ждёт проверка, которая, вероятно, будет для неё последней. Проверка. От одного представления этого маразма голова стала невыносимым грузом. Она упёрлась локтями в деревянный стол, покрытый лаком. Ладони плотно легли на лицо, закрывая её от всего мира, страдающего и счастливого. Иногда так прекрасно быть никем и ничем. Ничего не чувствать, ни о чём не думать. И без философии было хреново, поэтому Надя глянула мельком на часы и приняла решение подняться и перейти на дальний диван. Это был её кабинет, поэтому сюда редко кто заглядывал, тем более в такое время. Часы указывали на восемь вечера. Очередной день в никуда, как и вся её жизнь. Шею выкручивало, а голова неистово болела так, что хотелось проломить себе рёбра, чтобы это всё закончилось. Но вместо того чтобы калечить себя такими методами, а она предпочитала чуть другое, Надя просто легла на диван, закинув ноги на одну из ручек. Это была не сонливость, а слабость, хотя за это время она впервые спала без кошмаров и прочего. Странно. Но также Надя понимала, стоит ей закрыть глаза, и новый ужас настигнет её даже по ту сторону сознания. Что поделать, пока тихо, никаких Боковых нет, значит, можно спокойно приходить в себя. Интересно, чем он сейчас занимается, думала она просто из собственного интереса. Она подозревала, с кем он был и по какой причине, это было более чем очевидно. Не скажет же ему в лицо чисто из солидарности и какого-никакого воспитания. Тут же её сознание стало затухать, а мысли постепенно замедляться, расслабляя мышцы и всё тело. Боль медленно угасала, оставляя её тело в забвенном спокойствии до самого пробуждения. Она знала, что кошмары вернутся и ад продолжится. Знала и всё равно отпускала это, ведь сон для неё — отдельный вид садомазохизма.

***

Воздуха не хватало, будто за шею держали и не отпускали. А она стояла посреди какого-то леса. Тропа, занесённая воспоминаниями, по которой просто так не побежишь, не пойдёшь. И вот она собирается ступить дальше, как сзади хватают и к себе тянут. Резко и больно. Она обернуться успевает и видит пустоту — ту же чёрную тьму, как и прежде. Сзади звон и чей-то слащавый смех. Знает, что уходить надо, но нельзя. До самой смерти нельзя, которая в её случае была бы самым ярким подарком, как тот свет в конце туннеля. Но через минуту шею отпускает, и она видит всё слишком чётко. Всё слишком ярко, а впереди тьма и детский плач. Почти крик, разрешающий, и у самой глотка ссаднить начинает, хотя не единого слова, только тишина. Шаг. Ещё один. И ещё. Выхода нет, а скоро рассвет. Тот самый свет в конце туннеля, но она останавливается. Видит, как на неё со стороны что-то смотрит. Что-то смотрит и смеётся дико вопреки тому детскому плачу. И шея снова начинает ощущать ту колкость, а она руки не в силах поднять, чтобы убедиться. Тело сковывает, только ноги продолжают идти под тяжёлым взглядом чьим-то. Ей-то всё равно в принципе, но сердце колит и вырывается. Затем что-то тёплое начинает стекать по руке — что-то вязкое и красное. Взгляд опускается тяжело, будто в замедленной съёмке, и падает на землю. Чуть подальше его тело лежит. Такое же изувеченное, как и тогда в том подвале. Такое же красное. Такое же переломанное. А крик на фоне только усиливается и в уши бьёт, она стоит, взгляд пустой, измождённый. Уйти хочется? Хочется. Рано? Да. Но она не оставляет эту мысль даже сквозь собственную проекцию.

***

Она подрывается от дикого звонка телефона, который уже не первый раз звонит. Сначала просто садится, спину склоняя, и отдышаться сама пытается. Кошмар — это не то, что мы хотим увидеть, это то, что мы чувствуем. Каждый раз эти слова били больнее, чем физические удары. Тем не менее, на ватных ногах она поднялась и прошла к столу. Затем свободно упала на стул и протянула руку к телефонной трубке. — Слушаю. — Голос был запыхавшимся и усталым. В трубке голос девушки, вернее, не голос, а крик. Истошный и напуганный чем-то или кем-то. Надя резко приходит в себя, но, понятное дело, не до конца. Все мысли теряются на фоне происходящего. — Поняла, сейчас буду. — И сбрасывает. Голова гудит, а тело ломит вновь, будто и не отпускало вовсе. Она руки внимательно оглядывает мельком, пока до стула, на котором пальто аккуратно висит, доходит. Пусто, никаких признаков крови или прочего. Снова она бредит, значит, всё вернулось на круги своя. Это пугало и радовало одновременно. Пальто накинула быстро, а шарф так и остался дома, нетронутый той крышесносной спешкой. Кабинет закрыла, теперь все ключи были у неё, это предавало какую-то часть спокойствия. Два оборота, и Надя летела вниз, собирая группу. Поехала с одним из сотрудников в направлении без адреса. Лес, блять. Внутри что-то больно кольнуло, и она вспомнила ту яркую вспышку в виде очередного ужаса во сне. Сон для неё — это не больше чем перезагрузка организма, а для её сознания это всего лишь страдания. Там тоже был лес, но не обычный, бамбуковый, всё в точности как в звонке. Стало не по себе. Стоило ей на работу выйти, так всё механизм снова был запущен, и она не могла это предотвратить, от чего терялась на фоне происходящего. Единственное, что успокаивало, так это отсутствие Бокова под боком. Она работала так же, как и до, всё было хорошо, за исключением предстоящей проверки и нового убийства. Надя понять толком ничего и не успела. Девушка по ту сторону выла, как резаная, говорила что-то про бамбук, кровь и тело. В целом, та же рутина, но именно сейчас её клонило в сон. Хотя всё происходящее — тот же кошмар, в чём тогда разница? Из мыслей её выдернул щелчок машинных ключей. Этот звук свидетельствовал о том, что они на месте. Надя вышла, хлопнув дверью. Земля под ногами ощущалась как-то по-другому. За ней толпа машин, а где-то вдали две девушки, очевидно, что сами виноваты — нечего в такое время по таким местам лазить. Надя сразу поняла, что они не самые первые, и ближайшие бригады уже как полчаса находятся на месте и допрашивают свидетелей. Надя этой мутью никогда заниматься не любила, поэтому, прихватив одноразовые перчатки, она двинулась к телу. Воздух был тяжёлым, таким как сигаретный дым. Мёрзлая трава прогибалась под весом каблуков, это не самое её лучшее решение, но да ладно. Вся эта маслянная картина выглядела весьма впечатляюще. Колья бамбука входили и выходили через человеческую плоть. На концах бамбука виднелось свежее мясо с кусочками кожи и чего-то ещё. Надя быстро натянула перчатки на замёрзшие пальцы и принялась осматривать этот вселенский пиздец. Именно так она описывала всё происходящее вокруг. Девушка лежала параллельно земле, хотя "лежала" — это не то выражение, которым можно описать весь этот немой ужас. Она тоже была рыжей и тоже страшно убитой. Руки безвольно болтались, а лицо изображало неминуемое спокойствие, будто та уснула. Зрелище не из приятных, но тот, кто её убил, работал предельно аккуратно, и это было видно невооружённым взглядом. Взгляд Райкиной, как всегда, привлекла шея, на которой была синяя полоска, словно метка. Это знак удушья, она знала его слишком хорошо и умела отличать. Вероятно, он убивал их где-то, а привозил сюда тела и творил всякую дичь вроде этого. Надя начала подниматься с земли, потому что коленка вдавливалась в грязь, и ноги стали затекать. Вдруг на своём плече она почувствовала чью-то чужую руку. Механизм сработал слишком быстро, и она не успела понять, что происходит. Она сразу развернулась, и с размаха рука понеслась к силуэту сзади. Но тут руку рывком перехватили за запястье. Слишком крепко и резко. — Чё, испугалась? — сзади был Боков. Блять. Вот кого только здесь не хватает. Надя тяжело выдохнула, лучше, чем какой-нибудь серийник, хотя... это было неожиданно, но она верила, что ей хотя бы день удастся побыть без его навязчивой компании. — Еблан, чтоб тебя... — она не пыталась вывернуться, его рука продолжала сжимать чужое запястье, пока осознание не дошло. Она освободила руку, а тот отпустил. Непонятное действие стоило времени и нервов. Боков окинул взглядом тело, подходить не было смысла, вернее, он сам запрыгнул в рандомную машину, когда отдел засветился, а сотрудник из вида именитого согласился без задней мысли. — Чё думаешь? — первым начал он. А Надя даже не поняла, что это к ней. Оказалось, к ней. Голова и без него болела, но она знала, что если упустить такой шанс на оригинальную колкость, то всё её время нахождения с ним будет написано. А Надя не любила упускать всё на самотёк, тем более когда это напрасно. — А ты чё, добренький такой? Неужто избранница постаралась? — с ухмылкой произнесла она, снимая перчатки. Боков не понял изначально. То ли это ревность, хуёво скрытая, то ли очередной подъёб. И вот он вновь метался от одного варианта к другому. Хотя к Любе после того инцидента не ходил. Стыдно в первую очередь было перед собой, это самая наивысшая степень унижения, которая только была. Да и фраза та грязная засела в голове надолго. — Завидно? — в ответ, улыбаясь, поинтересовался он. Надя перевела взгляд к телу, всё же рабочая обстановка накалялась, и этот спор с Боковым в каком-то плане создавал барьер спокойствия, который был своеобразным щитом. — Грустно, Боков, грустно от того, что такой мужик, как ты, со шлюхами тоскается, ведь ты даже этого не достоин. — Надя сама себе удивилась, ведь такую обидную вещь придумать надо уметь. Тем более если учитывать те обстоятельства, в которых они находятся, так вообще. Женя стал заводиться ещё до визита сюда. Он верил, что тот диалог — просто невыговоренная обида, оказалось, нет. Та же прямолинейная ненависть. Он сделал шаг к ней, и та даже не дёрнулась. Как бы не дошло до того, что посреди леса будут два тела. — Хм, умно, может, поговорим о том, как повышение происходит, м? — С каждым словом его тело было всё ближе, а она просто смотрела. Его тон сопровождался слащавой ухмылкой, которая явно затрагивала нерабочую тему. Но она смотрела прямо на него в упор, в это напряжённое лицо. Надина совесть не такая чистая в отличие от репутации, но тут всё честно. Кто она такая, чтобы стелиться под кого-то ради места в начальском кресле? — Ебанат, это называется переквалификация, для тупых объясняю, это раз. Два — ты нихуя о моей жизни не знаешь. Ни-ху-я. Понял? — Слова были выкованы той обидой и надменностью. Как оказалось, Женя знал чуть больше, чем ему полагается. Главное — на ровном месте не спалиться. Он видел, как сверкнули её глаза, видел, чего ей стоит этот правильный ход. Только за кем будет шах или мат?