Свои.

«Les grands embrasements naissent de petites étincelles.»

Надя двинулась к той машине, на которой она приехала к месту преступления. "Преступление" — это слово казалось слишком мягким по сравнению с тем, что она наблюдала эти двадцать минут. Так тупо писать в отчётах "дело", "место" и тому подобное, а после прикреплять фото растерзанных тел. Сплошная скотобойня, а не те чистые термины, но вместо скота — люди, дети... у которых всё было впереди, а какой-то мудак решил, что может лишить их этого. Надю это очень бесило, как и вся система внутренних дел в Курортном. Начиная с мэрии и заканчивая собственным отделом. Но в отделе Надя что-то и пыталась изменить, но потом на её голову свалился Боков, которому всё оказалось можно, и эта система для него, как для козла его же молоко, ничего не значила. Он считал, что женщина в органах — как ребёнок в универе. Смысл? А Наде как раз в лице этого "ребёнка" пришлось тянуть всю эту непосильную программу, хотя училась она совершенно другому, да и целенаправленно ей туда соваться не зачем было, а оказалось — есть зачем. Погода мразотная, поздний вечер, если не ночь, давила на голову и состояние. Вернее, это делала её работа. Помнит, что в кабинете вырубилась и проснулась ровно так же, еле-еле, ещё пытаясь параллельно отойти от яркого сновидения. Подумать только: впервые по собственному желанию решила голову проветрить сном, а получилось как всегда. Поэтому сейчас в ней была какая-то упрямость вопреки сну и бодрость, которая соответствовала желанию докопаться до сути, по крайней мере, раньше Бокова. Это не соперничество, просто хотелось доказать, что всё точно так же, как и прежде, хотя она в этом уже сомневалась... Оперативные группы под командованием Райкиной подтягивались, а она решила, что ей проще будет нарыть информацию по делу в отделе. В тишине, без единой живой души. К тому же дома её, видимо, никто не ждал, раз Саша столько времени спустя не позвонила, а больше и некому. Ехала она с одним из сотрудников, с которым перекинулась парой слов по делу. Тот сказал, что всё происходящее — пиздец, а она кивком согласилась. Сил на слова не было, казалось, что тот диалог с Боковым вытащил из неё всё живое. Странно, ведь такого раньше не было: обычно она, наоборот, закаляла свою внутреннюю сталь этими перепалками, а сегодня всё, что можно было сказать, она так и не произнесла в его адрес. Дорога по коридорам отдела тоже не отличалась ничем примечательным. Те же белёные стены, тот же пол, потолок. Те же лампы, которые под ночь мигают, всё как в ужасах, и самое страшное, что Надя начала привыкать, она не видела в этом ничего страшного, и та проблематика казалась ей ничем. Но, несмотря на это, она шла и делала свою работу, которую ненавидела. Стук каблуков о пол доносился изо всех уголков. В этом здании она планировала провести всю ночь одна. Только охранник бы сопел на первом этаже, а утром доказывал ей, что всю ночь напролёт заполнял отчёты о посещениях, которые Наде нахрен не сдались. Но даже с этим она нашла способ смириться. Ключи, как по алгоритму, с усилием проворачивались в замочной скважине. Надо бы замки поменять, да некогда. И некому. Она закрывает кабинет изнутри, чтобы никто не беспокоил её заблудший разум до утра, и это с тем учётом, как бы в морг посреди ночи не вызвали. По алгоритму Райкина скидывает пальто на стул и проходит в глубь этого проклятого кабинета. Иногда она забывает о том, что он у неё вообще есть, ведь обычно все дела и такая работа проводятся в общей, как её называют местные, "коморке". Но в последнее время Надя сама частенько остаётся в стенах своего имения, которые когда-то принадлежали её мужу. Много воды с тех пор утекло, может, она поэтому так относится к этому помещению, но сейчас именно оно вызывало у неё какое-то спокойствие и чувство того, что она не одна. Однако это не меняло того факта, что у неё дико болела голова, и усталость наступала на ноги так же, как и грядущая проверка. Райкина то никому не говорила и виду не подавала, но внутри переживала и отсчитывала часы до этого ужасного события. Успокаивал или нет тот факт, что она не знала, когда приедет проверяющий или проверяющие. Всё равно внутри она хотела, чтобы приехала женщина, так бы они нашли общий язык, поговорили и спокойно разошлись, но если едет мужик, то всё... Не то чтобы Надя презирала это или боялась, нет. Просто с такими индивидуумами очень тяжело войти в контакт и выйти из него. Ведь бóльшая часть ментов мужского пола — те ещё сексисты, и поговорить нормально не получится, главное, должность не называть, а как не назвать-то? В любом случае этот ужасный эпизод её коснётся, и она, увы, ничего с этим сделать не сможет, разве что выпилиться до проверки. Она признавалась себе, что такие мысли не раз посещали её непросветлённую голову, но вместе с этим считала, что это слишком уж лёгкая смерть для неё. Слишком лёгкое наказание за все те принципы и проступки. Мысли сжирали и превращали ещё один вечер в неминуемую рутинную яму. Надя села за стол, который был завален какими-то документами ещё до её уезда на место. Затем решила, что слишком тупо это всё, и раз решила работать, значит, ни одна мысль не сможет выбить её из этой рутины. К этой минуте её рука потянулась к замку на одном сапоге, а потом на другом, звук молнии прервал тишину всего лишь на пару секунд, чтобы она смогла скинуть обувь на пол и одной ногой задвинуть их под стол. Такая минута уюта была не редкостью, когда она оставалась наедине с собой или одна в кабинете. Поправочка: в том кабинете, в который бы никто не стал соваться. Потом Надя чуть сдвинула эти стопки бумаг и положила перед собой лист, вырванный из тетради, в которой она обычно писала отчёты о статистике. Также где-то неподалёку лежала ручка, и как только она взяла её, послышался щелчок. Теперь нужно было думать, а на это сил категорически не оставалось, и с изнуряющим вздохом Райкина принялась делить этот лист на части. Затем нужно было написать описание жертв чисто для себя, знала, что такое в отчёт писать не самая хорошая идея. Так и писала: первая жертва, София Ершова, лет двадцать пять плюс-минус. Повесили на центральном железнодорожном мосту за чёрную ленту, предварительно душили. На этом всё. Про детей писать не хотелось, она более чем помнила всё в красках и предавать это листу бумаги не хотела. Про Ершова тоже не стала упоминать. Думать о том, что убийство подстроили, чтобы вымолить убитую горем Ершову, тоже так себе, хотя... она написала крупными буквами где-то в углу "Ершов" и напротив знак вопроса. Там ничего примечательного: обычная смерть от полученных в ходе аварии увечий. Вопрос в другом: из-за чего авария? Но сейчас она не горела желанием рыться в этом. Остальные жертвы были неопознанными, вернее, жертва и плюсом к этому собака. Единственная общая черта — удушье и смерть в следствии асфиксии, но младшую Ершову нашли ещё живой. Почему? Нади там не было в целом и не должно было быть, это Злобин с этим недорозумением там как-то оказались, а утром получила она. Голова только сильнее разболелась от собственного непонимания и чувства вины. Возможно, сейчас эти дети были бы живыми, но из-за обстоятельств всё прошло мимо неё. Обстоятельства. Тоже нужно учесть, и целая колонна на листе была посвящена обстоятельствам, в которых умерла та или иная жертва. Но как только мысли направлялись в нужное русло, так сразу те же причины заставляли её вернуться на исходную и начать сначала. Звонок. Чего ожидать? Телефон буквально в десятке сантиметров, а она ждёт. Морг? Новый труп? Проверка? Что? И таких вопросов море, но вместо ответа уже до идеала отточенное движение руки. Она подняла трубку, которая сегодня была тяжелее, чем обычно. — Начальник отдела милиции номер два города Курортный, я вас слушаю. — Голос пытался показать тот стержень, а в итоге только усталость. И правильно, на часах уже двенадцать ночи, а зацепок ноль. С этим же в добавок заученная фраза, к которой она столько раз пыталась привыкнуть, а в итоге та же зубрёжка. В трубке голос Саши, слишком взболомученный некими обстоятельствами, о которых старшая знала, но говорить и признаваться из принципа не хотела. «Вот ты где, а я-то думаю... ты вообще домой планируешь? Таблетки сами себя не выпьют.» Голос Саши излучал и беспокойство, и злость, и ещё много чего другого. А Надя вместо этого только глаза закатила, даже тут она её достанет, значит, тишина ей не светила, а скорее мелькала в щелях её сознания. — Я тебе сколько раз говорила не звонить на горячую линию... - тут же голос переключился на уставший, повестующий крик о помощи, но, увы, слышала его только Надя. — За это и штраф можно получить, и извини, но я тебя не отмажу. - продолжила она. Сколько бы раз она ни запугивала сестру вполне правдивыми случаями, та не верила. То ли из-за своей упрямости, то ли из-за типа истерической натуры. К тому же Надя пыталась смириться, но каждый раз это превращалось в слепую драку между ними, хоть и на словах. «Как всегда, ты понимаешь, что это ненормально? Или мне тебе объяснить, что такое базовый уход за здоровьем?» Саша пыталась выглядеть взрослой, хотя по сравнению с надиным опытом та даже рядом не стояла, а ей было тяжело доказывать это из раза в раз, будто из крайности в крайность. — Не доросла ещё, лучше объясни, почему ты элементарно не слышишь то, что я тебе говорю? - Надя старалась как можно больше обходиться без намёков, но эмоции казались нескончаемым бытом, который слишком быстро эволюционировал. «Например? Я и так закрываю глаза на всё, что с тобой происходит, почему именно сейчас твой пиздец касается меня?» Надя даже моргнуть не успела, а тут уже новая претензия, хоть бы к месту была, а так смысл теряется. — Мой? - затем секундная пауза от собственного удивления. — Тебя никто лезть не просил, сама решила в это ввязываться, иначе бы не звонила мне посреди ночи. - чётко поставленная точка.

***

Отдел отдавал своим напряжённым спокойствием. Половина ламп не горела, путь и без того был виден, вернее, он знал его уже наизусть, хотя был здесь всего раз пять от силы. Тихий, но твёрдый шаг по кафельному полу размеренно двигал его тело к той самой двери после всего пережитого пиздеца. Когда цель была достигнута, он пригнулся, чтобы посмотреть, есть ли там кто. Естественно, он знал, что кабинет не пустует уже несколько часов. Посмотрел в щель между дверью и косяком, надо быть дураком, чтобы не понять, что дверь оказалась запертой изнутри. Боков, к счастью, сразу понял это. У него были свои методы, о которых он не распространялся, но применять на практике взлом чужой двери не стал. Голос резал уши, но не в злонамеренном смысле. Тот прислонился щекой к двери.

***

«Не звонить?! У меня сестра хер знает где и просит не звонить, ты серьёзно?» Надя прислонила свободную руку ко лбу, как бы опираясь. Пошли уже первые сутки её нахождения на ногах после того неприятного инцидента, о котором подробностей та тоже не получила. — Саша, я работаю не на полигоне, сейчас просто напряг, и я ничего с этим сделать не могу. У меня проверка скоро, а ты продолжаешь ебать мне мозг, — уже не скрывая этого злосчастного недовольства, высказывалась Надя. Терпение и труд всё перетрут, но здесь эта фраза звучала смешно. «Тебе проверка дороже собственной сестры?! Я всегда знала, что вы менты все конченные. Хотя... знаешь, мне плевать, хоть живи в этом отделе, домой можешь не приходить.» — Ты, блять, совсем там крышей тронулась? Я бы посмотрела на то, что ты отцу сказала, если бы тот не умер, это же менты конченные? — сказала девочка, которая собирается замуж за местного пьяницу, при этом бросив учёбу. Надя в ссорах с ней всегда была уязвимой в том плане, что они жили вместе, и каждая перепалка превращалась в стекольный дождь. Трубку по ту сторону разговора резко положили, а она не настаивала на повторном диалоге. Как только сама телефон в сторону отодвинула, поднесла руки к лицу и, пытаясь стереть этот пятиминутный сдвиг её души, продолжила работать. Но планы поменялись, когда дверь стала поддатливо открываться под чужим напором.