Свои.

«pas jalouse quand elle aime, mais quand elle veut être aimée.»

Отдел. Дорога. Дом. Краски стали непригодны и смешались, превращая и без того некрасочный сюжет в месиво грязи на чистом холсте. Холст — её репутация, белая, чистая, ровная и неприкосновенная. Краски — все жизненные обстоятельства туда и Бокова, и проверку отнести можно. Она знала, что ей нужно хорошо поспать, а как тут поспишь? Если ей в спокойном состоянии кошмары снятся, то что тогда будет в этот раз? Самое страшное, что она подозревала. Все эти намёки от Бокова, которые даже грамма её внимания не стоят. Всё это вызывало дикую панику, потому что даже думать о таком она и не думала никогда. Разве что до этого момента. Она шла домой медленно, будто наслаждаясь темнотой, и что сейчас четыре утра... Это она даже рано как-то. Правильно ведь говорят: перед смертью не надышишься. Вот и здесь так же: перед проверкой не насладишься собственной неприкосновенностью. Будто она и подозревала, нет хуже. Она знала, знала о том, что каждое слово Бокова — чистая правда, но оно имело грязный оттенок на том белом, как снег, холсте. От этого было тошно, от осознания того, что Боков, мразь последняя в её глазах, знает больше. Из всего этого мыслительного процесса её выдернула закрытая ручка двери её квартиры. Значит, Саши нет, но у Нади зато были ключи, которые она всегда носила с собой, правда, пользовалась редко, вот понадобились всё же. Как по алгоритму, ключи провернулись, и её встретила тишина в сопровождении тьмы. Пустая и горькая на вкус. Дальше всё шло как по кругу. На тумбочке записка от Саши с содержанием того, что до утра она будет у своего будущего жениха Дениса. Эта мелкая бумажка стала наводкой к тому, что сейчас она одна, и теперь никто не потревожит этот беспокойный покой. Квартира больше не была уютным местом бытия, теперь это главный свидетель её падения. Падения с той высоты, на которую она сама себя поднимала все эти восемь лет. Все реалии могут разбиться уже завтра, когда в двери её отдела поступит так называемая проверка. Как только она дошла до кровати, сразу уснула в том же, в чём и пришла. Вообще за эти две недели её жизнь разделилась на "до" и "после". Только это не определённая сторона, это место где-то между. Между страхом и смелостью, сном и кошмаром. Между ненавистью и... а дальше ничего. Пустота, потому что это слово давно утратило свой смысл. С этими мыслями она уснула.

***

Бег. Быстрый и резкий. Если бежать, то надо знать куда, а её несло в никуда. Она бежала или от кого-то, или за кем-то, там не разберёшь. Слишком много воды с того времени утекло. А вода, как бег, быстро течёт, течёт до той самой точки... и вдруг хлопок. Глаза медленно открываются навстречу новой локации, но это то же самое. То место, которое она ненавидит больше всего. Место, которое отняло жизнь, будто склеп с захваченными душами людскими. Стена старая, потрёпанная, будто коридор отдела. Лампы тускло мигают, а из-под щелей задувает ветер. Она чувствует это ногами, этот холод и ту пустоту. Свет на секунду пропадает, а затем, как в туннеле, возвращается, но не один. Тень. Этот силуэт теневой приближается и пропадает, от чего взгляд назад перевести приходится. Но зря... Сзади тайком крадётся и хватает. Перехватывает за нежную шею, сдавливая кожу, но руки чужие не уберёшь. Остаётся чувствовать этот мгновенный апокалипсис внутри, пока руки грубые по телу ведут. А коридор становится всё меньше с каждым касанием. Время тянется, сил на слово нет, да и что скажет она? Воздух густой, тяжёлый, сгустками хватается, а она терпит. Терпит, пока стена не начинает отдавать светом, который заставляет сделать лишний шаг к пропасти. Свет, от которого всё горит и полыхает, но что-то внутри разбивается стеклянными звенящими осколками...

***

Рука немеет, когда та подрывается в очередной раз на собственной кровати. Эти чёртовы кошмары хуже самой грязной работы, даже если это ненависть к должности. Воздух набирается в лёгкие, а потом выпускается, это даёт понять, что она всё ещё живая. Всё ещё ответственная за себя и отдел. Сколько она мучилась, вопрос слишком сложный. После каждого пробуждения её ждал такой же кошмар, только глаза были открыты, и она чувствовала чуть больше. Разница не большая. Рубашка была мятой, как и брюки, но проверка сегодня. Сегодня. Пришлось поднять голову, чтобы взглянуть на часы, которые вот-вот пробили восемь утра. Несмотря на этот кратковременный сон, Надя продолжала чувствовать себя случайно воскрешённым трупом. Именно такое состояние её преследовало сегодня в более обширной форме. Хотелось выйти в окно до проверки, но вместо этого она решила заварить себе кружку крепкого кофе, иначе до конца этого дня она просто не доживёт. В голове звонкий гул и почему-то слова Бокова. Наговорил всякой чуши, которая может просочиться в и без того грязную реальность. Но пришлось очень быстро сообразить: если сейчас же она не перестанет думать, то сойдёт с ума до всех ожидающих событий. Обычно то мнимое спокойствие, за которое её ненавидели, должно было проявляться в самые моменты пекла, но Наде бы доза спокойствия сейчас тоже не была лишней. Но о спокойствии пришлось забыть, когда кипяток медленной струёй проливался внутрь белой кружки. Три ложки кофе смешались с горячей водой, от которой исходил плотный пар. Кружка моментально забирала часть горячей температуры и ударилась о кухонный стол. Она принялась ждать, пока кофе заварится до густого чёрного напитка бодрости и спасения в этой утренней суровости. Голова беспощадно болела, но пить таблетки она не собиралась буквально из принципа. Эта боль заглушала все ненужные ей мысли. Надя встала напротив столешницы, чтобы открыть новую упаковку сигарет, которые она взяла ещё из комнаты. Просто этот атрибут внутреннего успокоения ждал своего часа и вот дождался. Она взяла нож и крепко сжала его в руке, параллельно направляя на плёнку, в которую была обернута та самая последняя пачка. Но мельком упуская момент, лезвие проходит по коже ладони, когда та прилагает усилие к движению острия. —Вот блять... — смотря на эту картину от собственного лица, произносит она, когда красные капли падают на пол, пачкая чёрную ручку ножа. Главное, сигареты не пострадали, а так разберётся, не впервой же. Ближе всего оказывается кран на кухне, который она пару раз поворачивает, и потихоньку начинает стекать вода. Рука автоматически несётся к холодной струе, которая обдаёт глубокий порез тем острым льдом. Вода, постепенно стекая в раковину, окрашивается в красный, и приходится держать руку, пока кровь не перестаёт литься. Ощущение боли по чуть-чуть отпускает и приводит в чувство, когда она отходит к столу, чтобы выпить кофе. Всё же на пачке отпечатались красные капли как свидетели этого действа, а от одного вида белой кружки стало не по себе. В итоге идея с кофе отпала так же быстро, как и желание тащиться в отдел вечером. Отдел и вечер. Два совершенно разных слова, которые не вязались в женской забитой голове. Ложиться спать было бесполезным, сейчас только утро, да и отдаться новому кошмару она не собиралась, ведь этот самый кошмар, скорее всего, уже на пути в Курортный. Вообще во всех этих мыслях она винила Бокова, который уже неделю толдычит ей одно и то же, каждая новая фраза лучше другой. Что-то внутри больно разбивалось, когда ей приходилось вспоминать те грязные слова, которые не раз звучали из его уст. За всё это время Надя так и не поняла смысла всех его подколов. Им вместе не работать, да и она не на своём месте, только тот не знал всей причины. Причины, по которой она не хотела просыпаться по утрам. Не раз в её голове мелькала одна и та же мысль: знает ли он? Дело было громким, да и про восемь лет откуда-то узнал... Что бы сказал Морозов на это? Жаль только, этого она не узнает, и остаётся только догадываться, не дай Бог, её достоинство окажется прижатым к твёрдому матрасу этой ночью. Она знала, если что, окно всегда открыто для неё, и это облегчало вязкое ожидание предстоящего...

***

Самый мерзкий день наступил и молча принялся давить время своим течением секунд, которые Боков отсчитывал, чтобы успокоить нервы. Ночь прошла в спутанном сознании, сон не шёл совсем. Двоякое ощущение от этой проверки не оставляло его разум в покое. И сколько бы Женя ни пытался себя убедить в том, что беспокоиться не о чем и не о ком, в голове всё равно всплывали те карие глаза. Лишний раз Боков ловил себя на мысли, что дела ему нет до дел "начальства", оказалось, что есть. Не раз ему в лоб прилетели истории от коллег по работе на эту извращённую тему, а, зная, к сожалению, Валеру, эти фантазии могли легко и просто превратиться в реальность. Спасала мысль о том, что Райкина не дура, какие-никакие предпосылки распознать сумеет и врежет ему по самые яйца. Но тут встречная дилемма. Валера в два раза больше неё, и даже тот боевой, блядь, характер, который он ненавидит, не спасёт её прекрасное тело от чужих стёртых рук. Может, вообще стоит под дверью отдела кораулить? Думал Боков. Хорошо, а если не отдел? Если этому старому херу в скуренную бошку придёт идея её увезти, то даже Женя не сможет помочь. Последнее, о чём он задумался, так это почему он должен ей помогать? Нахуя? Простой вопрос с сложным ответом. Валера был тем ещё придурком, вернее, правильнее сказать, не был, а остался. Синонимы к слову "Козырев" — это идиотизм и дебилизм. Потому что тот, помимо жены с ребёнком, клеил ещё и Добровольскую, которая впоследствии спилась и сошла с ума. Райкина — это совершенно не тот человек, который сопьётся и сойдёт с ума, по крайней мере сейчас всё в пределах разумного. Бля, может, ей прямым текстом сказать? Ещё одна мысль. А что он ей скажет? И так бедную девочку до смерти запугал, так ещё и пытается понять, зачем. Возвращаясь к тому вопросу. Зачем? Он сам не знал. Просто не хотелось, чтобы её умное сознание вплотную сталкивалось с такими, как Валера. Не хотелось, чтобы к её телу, неважно в каком ключе, прикасались, и это касалось не только этого московского дерьма. От этого осознания хотелось разорвать это недоразумение на части, чтобы забыл название этого ничтожного города и свалил назад. Но время близилось к вечеру, а желание сравнять его с землёй росло с каждой секундой, и это даже он ещё ничего не сделал...