Свои.

«Each night, when I go to sleep, I die.»

Мир схлопнулся, когда дверь с тем же размахом открылась, но только для того, чтобы выпустить эту женщину из своих объятий. Боков всё это время внимательно слушал, но только до того момента, как та стала спрашивать про Козырева; почему-то странно было ощущать это недо чувство. Не повезло — слишком хорошая шумоизоляция: если и слышал, то колкие ответы Райкиной, так как вторая собеседница в лице Валентины Ивановны говорила так тихо, что разобрать он ничего не смог. Как только та удалилась, не заметив его за углом, Женя с облегчением выдохнул. Можно было пойти назад.

***

Надя сидела на том же диване, пытаясь переварить всё сказанное, но разум отказывался это делать не потому, что состояние как у покойницы, которую случайно воскресили, а потому, что она не до конца всё поняла. По сути, та и не должна ничего чувствовать, и вот в очередной раз Райкина сама утверждается в своих словах. Работа есть работа, только вот сможет ли она так же по-прежнему работать? За тем столом в том же кабинете и не допускать лишней мысли о чём-то терзающем и для неё недоступном. Мысли, которые не успели до конца забить голову, она отставила в самый край своего сознания, потому что в проходе появился тот самый силуэт. Она кинула на него отчаянный взгляд, было странно смотреть на него при таких обстоятельствах. — Чё этой карге нужно было? — спросил Боков. — Неважно, забей, я домой поеду, — поднимаясь и пытаясь поймать то самое равновесие, ответила она. — А у тебя смена, если что, — напомнила Надя. Женя не понял: в отделе сидел просто так, а тут уже на смену заступать надо. Явно что-то не так. — У меня завтра сутки, — согласно графику, который тот и без всего этого ненавидел. — Да и сегодня дорабатываешь тоже, — параллельно с этими словами она выбежала из кабинета. Улица встретила женскую фигуру ностальгическим холодом и ливнем, который сносил всё живое, и вот ей удалось сесть в машину с очередным сотрудником собственного отдела. Это было нормой: у Нади была своя машина, и водила она прилично, только вот нужды не было. Ехали в тишине, но внутри вырывался еле сдерживаемый немой крик. Толку от этой проверки теперь — войну ей объявила Валентина Ивановна, и пришлось разбираться со всем снова в одиночку. Теперь в голове рисовался план с чёткими острыми гранями. Завтра же будет висеть новый график работы, она перекроит свою систему от и до, начиная с себя. Она составит сменное дежурство так, чтобы общение и просто пересечение с Боковым минимизировалось до нуля. Так будет к лучшему, наверное. Дождь продолжал бить по машинной крыше, и вот они стояли возле дома, Надя всё не решалась выйти из машины. А парень лет двадцати восьми смотрел на неё, не решаясь спросить. —В общем, с завтрашнего дня я на сутках буду, только об этом никто не должен знать, ты понял? Завтра выходит Злобин, введёшь его в курс дела, если что, сразу мне набери. — Давая команду очередному офицеру, она вышла из машины и захлопнула дверь. Улица погрузилась в стены из воды, которая, не переставая ни на минуту, продолжала падать с неба и разбиваться на большие капли. Надя быстро двинулась к подъезду, а дальше — как по накатанной. На лестничной площадке не так тепло, но хотя бы сухо, и, не замечая временного промежутка, она оказалась на пороге своей квартиры. Помещение было пропитано духотой и явно мужскими духами, или же ей так что-то казалось. Температура больше не давила на голову, хотя симптомы никуда не делись; она просто привыкла к этому состоянию, и единственное, что ей сейчас нужно было, так это просто посидеть в тишине и выкурить пару сигарет до фильтра. Но планы оборвались, когда Надя прошла в комнату сестры — всё-таки надо было ещё раз обсудить всё произошедшее без лишних глаз и ушей. Девушка в своё время явно куда-то собиралась. —Саша, что опять? — становясь в проходе, произнесла Надя. А сестра только и делала, что уставилась на неё, так будто в дом незаконно кто-то проник. — Ты чего так рано? — озадаченно спросила она. Рано не рано, но Надя имела привычку иногда сваливать посреди рабочего дня, хотя это был немного иной случай. Она сегодня должна была отлеживаться дома, только вот проверка решила иначе. — Я сегодня вообще работать не должна, ты погоду видела, куда собралась? — голос был более смиренным и усталым. — Мне отчитываться нужно? — держа в руках кофту, поинтересовалась Саша. Надя такого ответа не ожидала, как-никак, но она обязана знать, куда та собирается посреди белого дня. Явно не на учёбу. — Ну, Денису ты явно отчитываешься, нет? — поставила перед фактом. Саша на это только в очередной раз закатила глаза и сделала шаг ближе, скрестив руки на груди. — При чём тут он? — как бы с упрёком. Надя знала, что этот бойкий характер сестры до добра не доведёт, и поэтому самым разумным решением было сказать ей об этом прямо. — Да при том, что если ты залетишь, я помогать не буду, и, блять, ты сейчас больше похожа на влюбчивую идиотку, которую поят не пойми чем, а ты от этого только больше тащишься. — Надя смотрела чётко в глаза, знала, что либо она сдастся, либо ударит так, что ещё одного скандала не избежать. — Знаешь, если ты не трахаешься, это не значит, что никто не должен. Денис меня любит, и у нас всё серьёзно, поняла? И хватит меня опекать, папа бы не одобрил. — ,делая акцент на последней фразе, она вышла из комнаты, задевая плечом дверь. Спустя пять минут дверь хлопнула, и стены едва содрогнулись. Она всё так же стояла в дверном проходе, опираясь плечом на косяк, и сдвинулась с места только тогда, когда после ухода сестры прошёл этот мнимый шок. Больше всего из этого контекста задели слова про отца. Для Саши он папа, а для Нади — отец. Саша просто не застала всего того пиздеца, который пришлось пережить ещё маленькой Наде до самого подросткового возраста. Всё-таки, отходя от шока, она периодически возвращалась к тому же пройденному алгоритму. И вот, уже снимая белую выглаженную приталинную рубашку, взгляд упал на левую нижнюю сторону живота. Там, как влитое железо, отпечатался шов, оставляя шрам от ножевого ранения. Косая линия диаметром где-то четыре сантиметра, но глубина этих сантиметров так и осталась незаполненной. Слова Саши снова ковыряли эту давнюю, но ни в коем случае не забытую рану. Перестав грузиться прошлой участью, она накинула растянутую чёрную футболку, которая была на размер пять больше неё самой. Несмотря на мокрые от дождя волосы, но чистую сухую одежду, тепло не приходило, а за окном стянулись тучи, и уже в четыре часа дня улицы Курортного окутал мрак. Надя решила провести этот вечер один на один со своими никчёмными мыслями за чашкой крепкого кофе. Нужно было переписать график и ещё кучу рабочей муры, которая встала посреди горла тугим комом. Почему-то в голове мелькнула его фраза: «На кой хер тебе это надо?» Если бы он знал, но, вероятно, этому просто не суждено случиться. Дальше — кухонный стол, лампа, ручка и куча бумаг. Почему-то было плевать на всё, кроме должной работы. Саша уехала, дело её, она не опекает её, хотя Наде пришлось все свои деньги тогда отдать только для того, чтобы опека не забрала Сашу в детский дом, и это её благодарность. Также на плите медленно закипал чайник, выпуская пар с родным свистом. Она тут же заварила большую чашку крепкого кофе без сахара, может, это и есть её смысл? Давиться той горечью от такого родного напитка, и речь не про кофе вовсе. Обжигая ладони о наколившийся материал, она поставила чашку подальше от документов. И всё — тупик. Сигареты лежали недалеко, а тянуться за ними сейчас не хотелось, нужды пока что не было, но перед ней оказался белый лист и ручка, которая имела свойство протекать в самый неподходящий момент. В углу поставила цифры, и первая из них была написана над парой фамилий. «Боков — Злобин - 3/1». Знала, что работают они по ситуации, но таковы правила. Затем пометила, что работать они будут днём, ночные ставить рискованно, а сегодня она отправила его в ночную только чтобы вопросов не было, но их, наоборот, стало только больше. Голова раскалывалась, ибо слова Валентины Ивановны не давали покоя. Её пугало не то, что должность перейдёт кому-то другому, наверное, это было золотой серединой её переживаний. «Это не тот человек, с которым тебе можно быть рядом». Не тот. Не тот. Он не тот. Они-то по сути и рядом не были вовсе... Ей нужно было это сделать, отодвинуть и убрать. Была бы возможность, она сразу бы уволилась, но работа — это часть её жизни, это то, что помогает чувствовать, неважно что. Те руки на своём теле или секундный страх перед выбором. Выбором сдаться или действовать. Это ведь не закон, знала, на что идёт, знала, что все эти жесты неправильны. Знала, что расплата будет, только вот платить придётся ей одной. Одной, как и всегда. И вот когда график был составлен, а кофе так и осталось нетронутым, она встала и дошла до своей комнаты, закрывая дверь. Единственное, что Наде нравилось в этой жизни, так это её комната, а в частности большой подоконник, на котором можно было свободно сидеть и смотреть в окно. Там всегда лежали сигареты и пара зажигалок, и этот раз не исключение. Она села на холодный пластик, притягивая к себе колени. На них где-то виднелись синяки, где-то ссадины, которые были постоянством на её теле. Также по традиции она берёт сигарету и поджигает её специально медленно, чтобы пару секунд понаблюдать за таким ярким пламенем. Только когда табачный дым проявляется, она всё-таки делает первую затяжку. А вместе с ней и куча мыслей. Самая большая — а что дальше? Что с ней дальше? Снова прогнулась под горе, управляющую ту ещё крысу, которая выгрызала плоть, оставляя вместо неё глубокие отметины. Дым с лёгкостью полетел к потолку. Надя не раз ловила себя на мысли, а именно чтобы узнать причину курения, но так и не дошла до ответа. Слишком много пачек было выкурено с тех пор. Пыталась бросить пару раз, но всегда бросали её, а сигареты оставались независимо от временного периода. Вторая затяжка такая же долгая и полная, как освобождение из этого лабиринта страданий, которые та мама себе накрутила. Вместо мыслей на третьем вдохе она только слегка повернула голову. Вид конкретно из её окна выходил на город, и где-то вдалеке виднелась крыша отдела. И вот сигарета была докурена и потушена о собственное запястье. Случайно или нет — сама не знает. Знает, что до добра такие вещи не доводят, но разум затуманенный мыслями о работе, но не той, просил большего. Холодно было, а теперь горячо, настолько что только лишний вдох способен утолить этот болезненный шов. В руке была только зажигалка, и Надя пристально смотрела на её контур, подмечая для себя все возможные детали. Те, о которых обычно принято молчать. Приоткрытые глаза метнулись к стенке, которая стояла по прямой, создавая угол у окна. Там, среди книг и прочего, была особая полка. Полка, на которой стояли все её воспоминания, полка её жизни. В чёрной рамке находилась фотография её и Морозова, сделанная за день до его смерти. Надю изредка напрягало это, но убрать в другое место рука не поднималась, так как он сам её туда поставил, а Надя приняла решение даже пыль там не протирать. И было ли ей стыдно за этот акт беспомощного тушения сигареты? Разве что немного, так как в руке уже сияли огни пламени, направленные к тонкому запястью. Но всё равно дальше не подносила. Будто смотрел со стороны кто-то, и она оборачивается, а затем снова смотрит на фотографию. В комнате повисает тишина, разбавляемая только тиканьем часов и очередным чирком зажигалки. — Хули смотришь? — обращаясь к этой будто живой тишине, которую выражала та фотография. В ответ, естественно, ничего, только ветер сильно ударил в окно. Надя в духов с самого детства не верила. Ад там или рай — какая разница? Ей светило только полное ледяное забвение, где не будет сигарет и коньяка. Всё-таки, вопреки всем знакам с небес, огонёк тоненький касается запястья сначала мельком, а затем всё дальше приближается. Боль горящая и знакомая. Тягучая и вязкая, как её жизнь. Непонятная и нелюдимая, этот акт только для неё одной, она должна пройти это сама. И вот, когда по руке проходит немеющий ледяной ток, она отбрасывает зажигалку. Выдох полный облегчения режет эту пустоту, а рука чуть вздрагивает. Дура, она знает, и всему виной одно. Сидит так ещё минут пять, и по спине проходит забытое тепло, такое, от которого в сон ужасно клонит. Только вот сон это или очередной кошмар, ей предстоит узнать, когда руки слабеют, а пальцы неохотно разгибаются в свободном движении, которое то и дело сопровождается колющей болью.

***

Свет бьёт по глазам так, что приходится поднять веки. Лицезреть это место было как-то странно. Всё такое белое: то ли поляна, то ли... блять. Кладбище, но лет двадцать назад. Чистое поле с парой могил и солнечным светом. Так тепло и спокойно, что страшно становится, но тут же знакомый голос окликивает. Всё такой же статный, как и в тот день. Любой звук режет слух, но недолго: она делает пару шагов и оборачивается. Блять, в мыслях проносится. Перед ней Морозов, живее живых, и тут два варианта. Не могла она пить столько, чтобы так подняться. Привыкаешь по чуть-чуть. — Покурим? — зовёт тот и идёт мимо, только куда — загадка. Она за ним, не думая, забывается, что когда покойники за собой ведут и зовут, не к добру. А ей это выходом из того лабиринта кажется. Прекрасное далеко, так ведь? Тишина, умиротворение и взгляд на руку. Чиста, как эта поляна. Ладно, время временем течёт, потом вспомнит. Они доходят до какой-то речки, прозрачной и такой живой... Это я упоротая? А тот только усмехнулся. Правда что ли... Она помнила тот день как сейчас. Его лицо, кровавое, избитое, помнила... а сейчас смотрела как на "до" и хотелось не просыпаться. Чего это? Светлые волосы, отражаемые солнечным светом, а сам он в белом, хотя белый ненавидел, помнила всё. Я умерла? Умру? Или к чему эта поеботина снится? Не я же, блять... Сон не сон, но такой тёплый. Они садятся на слишком идеальную траву. Таких кошмаров она ещё не припоминала. Игорь достаёт свою сигарету и протягивает ей. Бля, ну точно крыша поехала... Пока что нет. Он никогда так много не улыбался, как сейчас. Это было слишком идеализированно, или же её мозг настолько романтизировал смерть, чтобы не сойти с ума раньше времени. Где мы? Всё под тем же палящим солнцем, спрашивает она. Так тупо и нереально. А ты как думаешь? Это дом мой, земля моя, только почему-то твой мозг на двадцать лет назад откинуло, настолько всё плохо? Настолько, что я упоролась и говорю с покойником. Тот умещается, смотрит на неё. Смотрит с тем же очарованием и жалостью. Ну, до моей смерти двенадцать лет, так что это неуместно. К тому же эта речка высохнет и станет тропой, а меня похоронят на той стороне. Странно, что ты не помнишь. Она помнит, слишком хорошо помнит. Это был не силуэт, это была его прозрачная материя. Она видела свет, слышала голос и чувствала тепло, ей хватало, чтобы верить. Кладбище двадцать лет назад так не выглядело. Воздух ласкал тёмные пряди и развивал их на ветру, пока она смотрела вперёд. Ну, мы видим во снах то, что хотим видеть. И она усмехается, забывая про сигарету в руках. Навряд ли я хочу видеть кошмары, в которых душат детей или сестру зовёт всё семейство на небеса. К слову, ты занимаешься этим же. В жизни, Наденька, нужно что-то менять, к тому же рано тебе сюда ещё, разве что... если не остановишься. В духов она не верит. Не верит. Бред это всё, просто какой-то дерьмовый разводняк, самая хреновая шутка её собственного мозга. Философия не твоё. Речка потихоньку стала вязнуть в грязи, набирая скорость. Это не про философию, это про тебя. Мне больнее от того, что ты делаешь, и им тоже. Свет пролился на два силуэта, точно гуляющих и не замечаемых ими. Они по ту сторону — светлой и чистой, навечно тёплой. Не думаю, в любом случае они не видят. Это не рай, этот ублюдок сюда бы не попал. Издали начинает дуть ветер — лёгкий, но холодный. Это и не рай. Они не видят, потому что ты не хочешь, не хочешь простить его. Тяжесть ощущается на женских плечах, будто с каждым словом от души отлетает осколок и вонзается в сердце. За что его,блять, простить? За то, что избивал и её, и меня? Я прощала и не раз, а после этого он воткнул мне нож в бок. Холод усиливается с каждой секундой, а тело скручивает после каждого слова. Тебе нужно ему рассказать. Ветер всё больше и больше, а листья на зелёных деревьях всё вянут и вянут, оставляя после себя голые стволы. Тьма закрывает солнце. Кому? Секунда. Мы оба знаем кому и что. Земля трескается, а мгла надвигается, закрывая отблески туманной реки, и силуэт родной встаёт, двигаясь к реке. Только по ту сторону всё так тепло и ясно. Но в голове одно: «Тебе нельзя ошибиться.» Она закрывает глаза, а открывает, когда по телу проходит холодный удар и поток ледяного ветра. Оборот чёткий, резкий. Ничего. То же кладбище, его могила и блядский ворон на кресте. Сзади ветер толкает вперёд, а она стоит, и запястье начинает гореть пламенем, пока крест тот самый кровью обливается.