Свои.

«Everything you can imagine is real.»

Люди рывками расступились перед сотрудниками органов, и вот из тени показались Варя Живой и Райкина. Вова сдерживал толпу, параллельно разгоняя скопление любопытных, а Варя застыла где-то на полпути. Её сознание твердило о том, что там ей не место, поэтому туда без зазрения совести пошла Надя. Она уже предвкушала эту картину и раз пятьдесят пожалела о том, что поставила себе суточное дежурство. Додежурилась, блять. Взгляд был вполне равнодушный, и она надеялась, что не окажется причастной ни к одной из этих особ. А была ли когда-то причастной? К сожалению. Наверное, за это и расплачивалась самым ужасным образом. — Да расступитесь, блять! — начала расталкивать людей, которые будто буквально озверели. — Ёбушки-воробушки... Она шла прямо к Бокову, не одарив Валеру взглядом. Смотрела долго и осуждающе: снова он срывает её дежурство, но хоть какая-то стабильность в этом мире. Затем поднимает взгляд, уставший на Живого, когда тот всё так же пытается разогнать толпу, но безрезультатно. Машет рукой ему, мол, забирай его, и взгляд падает на Бокова. Тот, как примерный подчинённый, движется прямо к ним. Боков в это время пытается приподняться на локтях, а затем смотрит на неё, пока Живой до сих пор идёт. — Снова ты... — сплёвывая скопившуюся кровь, произносит он. Надя опускает взгляд и перед собой видит это побитое грязное лицо. Бровь рассечена, скулы стёрты об асфальт — это единственное, что она успела рассмотреть. — Да завались ты! — резко кидает она ему. Сейчас снова вот узнает, кто и такой шум поднимается. Надя тяжело вздыхает и не успевает поймать момент, когда более избитый Валера поднимается и рывком движется к ним, что-то несвязно крича. Она такое просекла сразу: в кармане пистолет всё время с самого начала работы лежит, и не зря. Рука тянется и резко вытягивается вперёд, но уже с оружием. — Ещё одно движение, и я выстрелю, — бросает она Валере и только потом вспоминает о том, что она действительно на краю сейчас. Ещё одной проверки она просто не переживёт. Тут вместо Бокова Живой подлетает к Козыреву и оттягивает того, пока Варя направляется к ним и помогает Жене встать, но тот, как настоящий мужчина, делает всё сам. Затем ковыляет до машины, на которой приехали Варя и Надя. Тут же к Райкиной подходит подчинённая с весьма странной просьбой или, даже больше, советом. — Надежда Семёновна, я, наверное, с Вовой поеду... ключи в машине, — тихонько произносит девушка. — Кидаешь меня, значит? — монотонно спрашивает Надя, а та только руками разводит. — Тогда сопроводите это чмо до вокзала, мне завтра отчёт о том, что этот кусок дерьма в Москве ворон считает, поняла? — стальной голос смешивается со свистом ветра. — Есть, — отвечает Варя. Что будет с Валерой дальше, Надю не интересовало от слова совсем, её напрягало то, что один неверный шаг, и она потеряет должность. Последнее, что у неё осталось. Она мельком видела, как Боков садится на переднее пассажирское сиденье, и это её не обрадовало. Ладно, нечего мерзнуть, пора идти, и, убирая табельное назад в карман, она идёт к машине. Машина Вари, ключи тоже, как оказалось, её, а она, конечно же, по женской солидарности бросила её один на один с ним. Когда она завела авто, тот похозяйничал и, видимо, из бордочка достал какие-то салфетки десятилетней давности, чтобы уменьшить кровотечение на рассечённой брови. — Ты ещё и машину водишь? Я завещание не писал... — с болезненным хрипом произнёс он. Надя кинула на него серьёзный взгляд, когда тот отвернулся. Голова и без того шла по кругу, а от его шуток, к которым она за это время уже успела привыкнуть, сознание туманилось чем-то большим, чем усталость. Усталость от этого города, от работы, от него, от себя. Поэтому пришлось лишь на секунду закрыть глаза и повернуть ключи в нужную сторону. Мотор взревел, и спустя минут пять они были на полпути к гостинице. К сожалению, Райкина знала, где это, ведь гражданские с самого его приезда только и болтали об этом. Выглядело это так: вот пришёл какой-нибудь пенсионер в отдел заявление о краже писать, а потом: "Ой, а вы знаете, что сам Боков в городе?" Конечно, блять, она знает, ведь это недоразумение под боком уже какую неделю, и даже сейчас на её дежурстве, которое она сама себе поставила. И пока Женя пытался остановить кровь из рассечённой брови, параллельно поглядывая на её силуэт, который так уверенно вёл ситуацию, что аж стало не по себе, Надя пыталась не вырубиться за рулём от истощения и дикого желания уснуть (желательно не проснуться после, но там как пойдёт). Вряд ли она сегодня снова сможет закрыть глаза в таком процессе, как сон, ведь даже такой, как Боков, смог натворить дел, которые приходится вновь расхлёбывать ей. «На кой хер тебе это нужно?» Вот и она не знала. Утром снова ждал отдел, а вернее Валентина Ивановна во всей красе, ведь это ей писать объяснительную за сегодняшнюю ночь. Настолько херовый начальник, что уже какой раз не может уследить за собственными подчинёнными. Позор. — Нахуя ты сделал это? - первой сдаётся она на очередном повороте. Чувство гордости с тяжестью опускается на дно вместе с её принципом спокойствия. Боков изначально смотрел в окно, но в отражении видел другую свою версию. Бровь пекла и заставляла помнить, с кем он и где находится. В чужой машине, но с ней, блять. — Тебя ебёт? - резко поворачивая голову, произнёс он. Его глаза пронзили холодом, и на секунду в салоне машины повисла тишина. Он сделал это, потому что никто в этом идиотском городе не смеет её трогать. Никто, кроме него. — Ебёт, потому что я буду получать пизды в очередной раз, не ты. - не оправдание, а констатация факта. Ещё одной проверки она просто не переживёт, какой раз хта мысль крутится в голове. Учитывая то, что сейчас в городе такая напряжённая ситуация по поводу выборов, так ещё и маньяк по окраине ходит, водя ментов вокруг пальца. Боков же просто решил не отвечать. Слишком тупо, да и далеко они зашли, надо уметь останавливаться. Только вот он этого делать не умел, середины нет: либо молчание, либо перебежки из крайности в крайность. Поскольку молчанием оба были сыты по горло, вариант оставался единственным, но выигрышным. — Защитница, блять, может, пушку на кого попало наставлять поменьше будешь? — отозвался он, отворачиваясь к окну, за которым кроме темноты ничего не было. Под рёбрами в тот же момент что-то защемило, и, вероятно, у обоих. Для Нади работа была всем, больше чем всем: семьёй, доходом, жизнью. И если на работе что-то шло не так, значит, и та тут же начинала разваливаться, несмотря на то что эта должность не по её темпераменту подобрана. Только вот он этого не понимал. Точно так же он не понимал, что наставленное на Валеру табельное — защита Бокова. Тот чуть не кинулся на него, а что ей оставалось? Смотреть? Конечно, внутри всё же оставались те былые искры ненависти, но их перекрывал след от профессионального уважения, которого не было. — Может, ты перестанешь решать всё насилием? — каждый чёртов раз она видела, как тот добивался своего через драки и прочие поступки. Те поступки, от которых у той учащалось дыхание и дёргался глаз. Слишком хорошо она знала, что это такое, вот поэтому и хотелось предотвратить эту стадию на самом начале. Хотелось уберечь сестру, но ни одно, ни второе не получалось. Боков промолчал, всё-таки голова пиздец как болела, и, походу, температура стала повышаться слишком быстро. Его руки, лежащие на кровавых джинсах в районе коленей, резко расслабились, и он облакотился головой на спинку сиденья. Только вот было уже поздно: машина остановилась, когда та резко затормозила; доехали живыми — это уже радовало. Неплохое начало ночи, но Бокову было не до этих мыслей. Ему было до головной боли, до жжения на лице и теле, до онемения конечностей, но было в этом всём что-то ещё. Что-то, что двигало им всё это время. —Выходи, заебал, сам дойдёшь, — спокойно, без какого-либо наезда, бросила она, но уже через секунду заметила, как его глаза растерянно бегают по сторонам. Он встряхнул голову и, пересиливая ощущение жара, открыл дверь, постепенно опираясь на неё, чтобы выйти. Надя пыталась не смотреть, его проблемы, лезть ему никто не просил, но всё же что-то заставило её бросить предпоследний взгляд в его сторону. Боков, шатаясь, шёл к гостинице, где подъём по крыльцу был полностью из мелких ступеней. Блять, руки бы она архитекторам оторвала, но вместо этого всего лишь неохотно вышла из машины, когда Боков замер на полпути. Она знала, что это неправильно, снова она предаёт себя и рискует местом в отделе. Дура. Но ноги сами, отдельно от тела, следовали прямо. Прямо к его застывшей фигуре. —Пиздуй, заебал, — колко кинула она, перебирая ногами. Мужикам даже тут проще, это ж не он продлевает сотую ступень на каблуках. Поэтому игнорирование скованной болезненности в собственном голеностопе закончилось крайне неприятно. Теперь, помимо сна, хотелось как можно скорее скинуть эти блядские сапоги на каблуках в дальний угол. Ощущение было таким, будто несколько гвоздей одновременно вбивали в ноги тяжёлым ржавым молотком, а голову сжимали в тиски. И вот они стояли на одной ступеньке, переглядываясь, но в разное время, чтобы никто не заметил. Хотя Надя слишком хорошо чувствовала на себе взгляд чужих холодных карих глаз. Она молчала. Молчала и пыталась понять смысл своих действий, но, как итог, ничего не получилось. Она не видела смысла в происходящем, но и не знала, как можно по-другому. Поэтому пришла в своё сознание, когда тот еле открывал дверь. Ускорившись, она всё же открыла эту дверь, наблюдая затем, как он буквально впадает в гостиницу. Надя же со своей стабильной реакцией успела его подхватить одной рукой и, не чувствуя сопротивления, на секунду пугается, но этот страх и секундную слабость прерывает девушка-администратор. —А... всё хорошо? Здравствуйте... — спрашивает она, смотря на масляную картину. Девушка, одетая по строгой форме, стоя за рецепшеном, не спрашивает, кто они, ведь знает обоих, да и просто не хотелось попасть под горячие руки, вот и смолчала, тем самым нарушив рабочий протокол. Даже здесь чёртовы протоколы. —Да, порядок, — откликается Надя, стараясь не привлекать излишнего внимания во избежание грязных слухов. Да любых слухов, вся эта грязь не для неё, хорошо, что практически она не стала центром в деле с Валерой. Знали об этом немногие, и это радовало. Только вот об этом знал Боков, которого она сейчас вела под руку к его же номеру. —Какой номер, блять? Проснись, спящая принцесса, — подбивая его плечом, говорила она. К слову, Женя шёл сам, разум туманился болью и смесью самых разных мыслей, но это не мешало ему идти, мешало разве что убрать чужую руку на своей спине. —Девятнадцать... — буркнул он, пропадая к белой стене, когда Райкина резко остановилась напротив того самого номера с заветной цифрой. Куда она, блять, полезла снова? Убийств ей мало, так ещё и с горе коллегой возиться, но принимать решения было уже поздно. Она подходит к нему и на ощупь ищет карман с ключами. —Ээ, ты чё? — приходя в себя и параллельно ощущая её руки, пусть и через одежду, отзывается он. —Заткнись, иначе я тебя добью прямо здесь, — мелкая угроза, но ключи она находит, пусть и не с первой попытки. Её злила эта ситуация от начала до самого конца, ведь она думала, что это и есть конец. Всё, он в тепле у себя, её задача как начальника выполнена, даже больше. Но раздражало её не это, а то, что обстоятельства случаются так, что они всегда рядом, всегда вдвоём и часто наедине, а одного раза ей хватило. Не хотелось терять ту сталь, тот огонь из-за какого-то мужика, даже если он Боков. Не хотелось чувствовать, как женщина вообще, потому что чаще всего это невыгодно и в крайности ей самой. Но снова забивая на этот нелепый, но правдивый стандарт, она открывает дверь со скрипом и проталкивает туда Бокова, притягивая его за руку. Он вваливается в номер, когда слышит грозный хлопок белой двери, но перед собой видит Райкину, которая уже по-хозяйски так проталкивает его. — Ну? Хули встал? Разувайся, — скомандовала она, проходя дальше. Мысли оккупировали голову. Остаться или валить, пока не поздно? В голове одно: беги, беги, беги, блять, и не оборачивайся, но, как назло, ноги будто вырастают в светлый кафель. Что ещё? Не будет же она возиться с ним сейчас, тем более завтра, вернее, уже сегодня рано в отдел, а после в мэрию на ковёр, и всё из-за него. Боков медленно разувается, перед глазами всё плывёт, а руки предательски дрожат, но даже это не мешает ему скинуть обувь и пойти дальше, стягивая бомбер. Верхняя одежда летит в дальний угол, пока он всё так же, пошатываясь, идёт к кровати — единственному успокоению в этой ситуации. Надя аккуратно, едва заметно, взглядом ведёт, наблюдая за его движением, хотя сама спиной стоит. Обернуться сил не хватает, поэтому самое верное решение в виде начала немого диалога — снять с себя пальто и сапоги. Каждое движение — мысленная борьба с собственным сознанием. И это не просто бой или очередная драка, это война, битва, в которой не будет победителей. Это доказательство совершенного, но не принимающего. Сапоги оказываются осторожно поставленными к стене, а пальто так же повешено на самый крайний крючок. Это уже как начало пути в никуда. В самую, блять, дыру, из которой почти нет выхода, и она это прекрасно знает. Знает последствия, но не дальнейшую реальность. Она молча, пока тот пилит её взглядом, идёт к так называемой кухне. Ему предоставили самый большой номер с раздвигаемой стенкой, таким образом создавался эффект двушки, и Надя воспользовалась этим. Знала, что тот периодически бухает, если так можно выразиться, поэтому вместо аптечки на помощь приходят подручные средства в виде водки и хотя бы бинта, в идеале, конечно, ваты, но этому и так сойдёт. Ещё она сотрудникам раны не обрабатывала. Шкафы предательски скрипели, а ей всего-то хотелось побыстрее закончить с этим. Какой чёрт её повёл сюда? Но думать на этот счёт было поздно, так как спрашивать у него насчёт аптечки не хотелось, ибо тот подумает, что она такая добрая, решила ему помочь, поэтому пришлось искать самой и ставить его перед фактом своих действий. Капля удачи оказалась на её стороне, и спустя пять минут активного поиска Надя всё-таки находит заветную начатую бутылку водки и в самом дальнем ящике бинт. Не вата, но и не тряпка — уже хорошо. Хотя она бы и тряпкой могла. Когда она вернулась, Боков сидел на краю кровати, невольно поднимая избитое лицо в её сторону, всматриваясь в то, как она выходит с бутылкой его водки и бинтом в руках. Затем ставит на маленький прикроватный стол, который тоже, блин, из стекла — никакой тишины в этой гостинице. Поэтому она всё берёт в свои руки и становится напротив него. Напротив этого тела, которое явно перестаёт контролировать ситуацию. — Раздевайся, — твёрдо и чётко, но не двусмысленно. Терпеть она не могла всю эту грязь, но от чужой крови отмыться надо. Ведь, несмотря на их невзаимную симпатию, когда умерла Ершова, он её вытащил, теперь её очередь. Боков со своей замедленной реакцией всё же поднимает глаза, полные отчаяния и непонимания, но в то же время с какой-то искрой. — Нихуя се, чё, каблуком меряться будем? — сдавленно произносит он, тем самым припоминая ей инцидент в коридоре после актового зала. Но Надя даже это успевает проглотить, не за этим она сюда пришла, да даже если бы и пошла, то явно не к нему. — Хочешь, чтобы я сняла? — с некой угрозой говорит она, но вместо страха видит секундную нездоровую серьёзность. Боков на это через боль в голове и лице усмехается, но с оскалом бросает ей вызов. — Ну, рискните, товарищ начальник, — бросает он ей, видя желание её добить прямо здесь. Блять. Она пару секунд думает. Думает так, что в себя после этого, видимо, никогда не придёт больше, да и не отмоется это пятно на её репутации. Слишком много она думает о постороннем, то, что не касается работы, только вот проблема в том, что он как раз-таки и касается. Её и работы. Убила бы, но вместо этого мелкий шаг ближе, и между ними не такая разница в росте, хотя он сидит и смотрит. Вот что значит быть без каблуков, как без должности. Она постепенно спускается с этого поста не по своей воле, а потому что её опускают. Она опускает до человека, до женщины, блять, но это ничем хорошим на практике не заканчивается. Никогда. И этот раз не исключение. Чёрная футболка в обтяг, которая подчёркивает его мускулы и вместе с тем плотно прилегает к телу из-за крови, запёкшейся под тканью, на секунду вызывает сомнения. Но её две руки хватаются за края одежды сзади и, чуть подтягивая наверх, останавливается. Беги. Беги. А куда? Вот на этом моменте всё ломается вновь. На спине не остаётся почти живого места, всё в ссадинах и синяках, которые успели проявиться за такой короткий промежуток времени. Но приходится закрыть глаза на всё это и резко поднять ткань, открывая ту самую ссадину. — Блять... — тихо произносит он, когда боль с новой силой окрашивает его спину тонкими струйками. Лучше делать всё резко, чем медленно ждать, пока боль с накаливанием будет расти, она то знает, поэтому и продолжает так же резко поднимать ткань, при этом вцепившись в футболку так сильно, насколько это было возможно. И когда одежда остаётся у неё в руке, она откидывает её на дальний край кровати, смотря на него и параллельно оценивая ущерб. Есть шанс уйти, и она его молча упускает, когда движется к столу и в уже находившийся там стакан наливает водку. Немного, но для эффекта должно хватить. Боков всё это время проводит в диком непонимании. Когда это стало нормой? Та самая ночь с последствиями — всего лишь истечение обстоятельств, и он это пытался осознать до сих пор, но вот организм выдавал всё на лице. Надя подходит почти бесшумно, протягивая ему стакан, где чуть меньше половины отечественного алкоголя, и он принимает, и сразу залпом выпивает. Молча, будто это очередное задание, вызов алгоритм, без разницы что. Они и так всё знают без лишней болтовни. Пока Боков пил, она отмотала хороший по размеру кусок бинта, который в дальнейшем выполнит функцию ваты. В целом, Наде тоже хотелось выполнять функции начальника, но что-то шло явно под откос. Горлышко бутылки оказалось плотно прижатым к нескольким слоям бинта, а затем так же опустилось на стол. Боков ставит стакан, который теплился у него в руке уже пару минут, а вместе с тем взгляд поднимается. — Развернись хотя бы, — и тот слушается, несмотря на то что приказам он не подчиняется. Хотя ему же лучше — не нужно будет лишний раз пересекаться с глазами напротив. Надя стоит пару секунд в попытке осознать всё происходящее, ибо её не послали? Этот день явно будет отмечен красным в её личном календаре. Но, не думая, а скорее делая, она прижимает бинт, добротно напитанный водкой, к самой большой ссадине на спине в районе лопатки. В ответ на это получает лёгкое шипение, но сразу думает: "переживёт". Только вот не замечает, как у самой руки начинают подрагивать периодически. Но продолжает, иначе это мероприятие для неё никогда не закончится. Первый бинт, второй, третий, и четвёртый остаётся на лицо — самую убитую часть. — Поворачивайся, — нехотя произносит она вопреки своему внутреннему. Этот жест тоже становится серединой между крайностями, и это не есть хорошо. Он разворачивается, устремляя на неё взгляд чёткий, холодный, расчётливый. Такой, как в их первую встречу. Но этот взгляд, как и тишина, давит на виски, вызывая ноющую боль. Надя берёт тот же, но уже новый кусок пропитанного бинта и прикладывает к его брови, когда тот поднимает голову. Глаза в глаза, а бинт петляется на ране, вбирая в себя остатки крови. Его тяжёлое дыхание режет слух из-за этой тишины, из-за этого тупого молчания, которое словно ком в горле. —Останешься? — хрипло спрашивает он, едва заметно задевая её ногу пальцем руки. Она молчит, отводя взгляд в сторону закрытой двери. Затем глаза находят собственную руку в тусклом свете, которая держит этот кровавый бинт у его рассечённой брови. —Боков, смысл? Мне на работу в семь, и я... — он знает этот текст наизусть и его содержимое, но всё так же не перестаёт её перебивать. —И ты не больше чем начальник, я помню, — заглядывая в самые глаза, произносит он с ноткой железобетонно скрытой злости. Эта чёртова должность не оставляет ему шанса. Надя смотрит на его лицо, табельное осталось в пальто, а жаль, можно было всадить ему пулю хотя бы за этот чёртов взгляд, который так убедительно смотрит, но на это она только закатывает глаза и вздыхает. Какой раз она наступает на одни и те же грабли? Даже считать не хочется, но там явно не раз и не два. Как итог, она ему не отвечает, но молчание остаётся, а это может значить только одно — она тоже остаётся. —Это неправильно, и нужно было сразу поговорить, а не... — начинает она, убирая окрававленный бинт в сторону. Женя смотрит пару секунд, но это же не он первый начал, хотя должен был головой тоже думать. —Что неправильно? — не опуская головы, переспрашивает он. Голос хриплый, но серьёзный и настойчивый, пока его пальцы снова мельком, будто в щелчке, как бы случайно задевают её ногу вновь. А Надя в ответ смотрит уставшим от всего взглядом. Таким уставшим, что тот начинает жалеть обо всём, но в частности о той драке с Валерой; он бы был осторожней, надевал бы ему где-нибудь в лесу, а не за первым переулком, чтобы ту не вызвали. —Всё это, меня не должно здесь быть, — отвечает она спустя пару минут. Ответ был, но он был пропитан ненавистью к ситуации, ко всему живому, а этот получился таким своим и отчаянным. —Но ты здесь, — холодно отрезает он, не опуская взгляда, смотря на неё снизу вверх. И Надя не думает даже, говорит как есть. Подсознание слишком долго выстраивало этот диалог между её мыслями. —Но я здесь, и это неправильно, — отвечает она на свой же вопрос, смотря на него. И вместе с этим пропускает момент, когда мужская рука с разбитыми костяшками тянется к её пальцам, заставляя её чуть отшатнуться. —Чем эта дрянь тебя так держит? За каким хером ты это терпишь, а? — вопрос не из жалости, скорее из собственных амбиций. Он наблюдает за каждым изменением, за каждым тяжёлым вздохом, за каждым взглядом, но ничего, только сплошная пустота. Но за пустотой где-то вдалеке что-то больно колит, и эта боль не отпускает. Бок как-то сразу показывает, хотя шрамы, давно затянувшиеся, не болят, так ведь? Или это психосоматика? —Боков, тебя это не должно ебать, — не меняя спокойного тона, произносит она. Слишком далеко всё это заходит, и она понимает, что с каждой секундой контроль, словно песок, рассыпается и утекает из её рук. Женя не отвечает, другого ответа он и не ждал, поэтому припас этот козырь, наконец знал, что она против не пойдёт. Его лоб упирается в её живот, это и есть плюс небольшой разницы в росте, хотя он думал, что она и без каблуков выше. Она только не успевает отойти, и приходится брать этот удар на себя. Блять. Докатилась же. Мысли застилает полотно из отчётов и работы. Она со всем разберётся, честно, всё напишет и маньяка поймает, только пусть эта неопределённость сойдёт на нет. Но она ещё не знает, что это путь напрямую в дыру на дно. На дно, с которого она сама себя подняла. Надо с этим что-то делать, и Надя, не решаясь, робко кладёт свои ладони на его плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы... но тут вариант один. Оттолкнуть не больше, и только когда он чувствует на своих плечах её руки, его ладони в ту же секунду обвивают тонкую талию и тянут к себе, оборачивая вокруг своего тела и кладя на кровать. —Ебанулся? Блять, Боков, я на тебя заяву... — и во время фразы слышит этот едкий смех, который проникает к самым костям, означает ту безнадёжность. —Пиши, кто у тебя её примет, начальник милиции, а? — ложась скраю, произносит он с тем уколом. Не ту должность выбрала, ой, не ту, и Надя это только сейчас понимает. Кому она, блять, напишет? Самой себе? Проще его уже в обезьянник посадить, чем так. В голове мат за матом и желание бежать, только сил нет. Голова раскалывается, перед глазами всё плывёт, даже он, от недосыпа что ли? И тут срабатывает инстинкт самосохранения, вернее, инстинкт сохранения собственной репутации, и она рывком поднимается, но не больше, чем успевает оторвать спину от кровати, когда начинает над и без того заёбанным телом. Она всё так же остаётся на локтях, постепенно опускаясь, пока он, смотря на неё, но теперь уже сверху, слегка ухмыляется, но возвращает ту же серьёзность. Секунда. И её рука, которая совсем недавно предалась огню, замахивается, но тут же остаётся схваченной в стальную мужскую хватку, которая приковывает её запястье к кровати, а сам он медленно наклоняется к ней. Надя только успевает повернуть голову, прислонившись щекой к холодной постели, но тут же ощущает тепло от чужого дыхания на собственной шее, когда тот приближается к уху и тихо произносит: — Ну смотри, на работу не опоздай, главное, — и снова эта тупая улыбка. Сердце пропускает пару ударов, когда он рывком отстраняется и перекладывает тело согласно той амплитуде на другую сторону. Сколько она потратила нервных клеток за эти пару несчастных секунд, знает только Господь Бог, но не она. Надя поднимается так же резко, что на пару секунд в глазах темнеет, но параллельно поправляя растрёпанные инцидентом волосы, она поворачивается. — Ты ебанулся? — пытаясь хоть на минуту вернуть себе тот самый рабочий тон, но её связки считают иначе. Боков на это только не отводя взгляда, пристально смотрит. Попал, и это самое сладкое осознание. — Надя, я не насильник, — с полной серьёзностью произносит он, садясь так же на край. То ли водка так подействовала, то ли у неё уже галлюцинации от работы и прочих последствий, но она почему-то склонялась к первому варианту. Сама она была трезвой, хотя и в этом уверенность с каждой новой секундой, проведённой в этом номере, её покидала. — Правильно, ты долбаёб, — как факт произнесла она. И после этого снова тишина. Тишина, наполнившая пространство между ними. Эта атмосфера, заполняющая всё, играла очень злую шутку, ибо молчание как снотворное. — А ты помешанная на работе, — в ответ бросает он ей. Не так обидно, скорее как её личный успех; тот образ, который она неосознанно создала, действовал на всех по-разному. И так можно было сразу понять, какой человек на самом деле. Вот Боков своенравный, упёртый, такой, которого иной раз хочется убить и предстать перед судом правосудия. Но этот суд для неё был воспроизведён сейчас. Она стоит, и до двери несколько проклятых метров, но она всё так же стоит. Не оборачивается, скорее смотрит на тот конец туннеля. Слышит отдалённо скрип кровати, ведь звон в ушах резкий и больно застилает всё, не давая мозгу отчёты о содеяном. И она делает шаг назад, снова в эту яму. Надя сначала садится на край спиной к нему, а потом так же ложится, когда спина чувствует маленькую долю расслабления. Это её упадок или отчаяние. Она знала, что так не должно быть. Не должно быть с ним. Боков на это только косо смотрит, ибо уже не в первый раз удивляется, какие же блять женщины непредсказуемые существа, но может, в этом и плюс? Для кого, для кого, но только не для неё. Сколько Надя ни старалась, но так и не смогла объяснить причину своих действий. Причину возврата туда же, на место собственного проигрыша. Она смотрела в потолок, а он на неё. Надя знала это и, может быть, даже понимала, но так и не принимала. Боков двигается ближе в попытках понять схему, может, новый план по порабощению конкуренции? Вдруг у неё там в кармане нож какой, м? Но стало как-то всё равно в моменте... ведь умереть от её руки гораздо приятнее чем от холодного пистолета. — Завтра твоя смена, не придёшь — меняй на себя, — смотря в ту же точку, которая была где-то на потолке, произнесла она. Работа. Смена. Убийства.Даже сейчас тише, не странно ли? Боков отодвигает все мысли о работе, только мысленно соглашаясь с ней, а сам двигается ближе, сокращая в разы расстояние между ними. Взгляд скользит по чужому лицу, пока она опускает глаза. — Завтра смена, а ты уверена, что придёшь? — более мягким, но с той же серьёзностью произносит он. Надя только шире открывает глаза, вопреки подступающей отключке. Это угроза? — Что? — чуть двигая голову в сторону, произносит он, смотря на неё, пока его рука скользит по рубашке, находя нижние пуговицы в темноте. — Ничего, просто работа есть работа. Будет странно, что я приду, а ты нет, — предполагает Боков, ведь это уже его территория и его контроль. Пальцы нежно и бесшумно оголяют живот, незаметно для неё самой, и его тело тут же оказывается возле её левого бедра. — Боков, блять? С чего ты взял, что я не... — и дыхание замирает вместе со способностью что-то сказать, когда чужие губы касаются того самого бока. Её голова упирается в подушку от непонимания происходящего, поэтому вместо этого она чувствует его горячие пальцы, которые, едва касаясь, ведут по талии, вызывая тонну мурашек на коже. Сначала его губы лишь слегка касаются, затем, на секунду отстраняясь, меняют положение, двигаясь выше, плотно прижимаясь и параллельно заставляя её втянуть живот. Молчание и тишина не помогают, а что тут говорить-то? Вот и он не говорил больше, а делал, делал так, что каждый лишний выдох становился подтверждением собственных ценностей. Это знак, и ей не плевать. Женя на какую-то секунду перестаёт ощущать боль в спине и других конечностях, что позволяет ему продвинуться чуть выше. Он легонько хватается за её рубашку, касаясь рёбер и целуя куда-то в середину. Ладно, сна недостаточно, ей нужен пистолет. Только вот он далеко, а она здесь с ним под его контролем, который заставляет рвано вдыхать воздух, при этом бороться с желанием застрелиться самой. Его движения такие плавные, но в то же время внимательные, остаются следами на её теле. Боков приоткрывает глаза, смотря на её плоский живот, уже помеченный его собственностью, и рука проносится по той самой влажной дорожке на теле. — Так придёшь или нет? — поглаживая её руку, спрашивает он. Вот за такое надо сажать, думала она, жаль, статьи нет. Надо бы написать, ибо беспредел не закончится, а нужно ли ей это? И как только Женя видит, что та ответить собирается, пусть пошлёт его, без разницы, но приём тот же: его губы двигаются чуть дальше и ниже. Только когда взгляд мельком в моменте падает на шрам, давно залитый временем, он проводит пальцем по нему, аккуратно. Рубец есть — значит глубокий, глубокий — значит ножевое. Решает не спрашивать, время придёт, и поэтому губы касаются именно его, так нежно, насколько он смог, двигаясь к боку. — Как же это отдел без вас, м? — серьёзно и шёпотом произносит он, следя за движениями. Надя только со стороны смотрит на ситуацию. Это ужасно настолько, что любое его касание — как смертный приговор. Это ужасно, потому что понимает, насколько хорошо это "неправильно". И это самое хуёвое осознание за всю её жизнь: каждый тяжёлый вдох — падение новое и болезненное. Каждый взгляд — новая причина уйти, но она осталась . Осталась и... пожалеет она или нет, станет известно только утром. А пока каждое его упоминание об отделе и в целом работе — как нож в спину и новый ожог. Он продолжает, не останавливаясь, подхватывать талию руками, а вместе с этим оставлять метки в виде своих поцелуев на её животе. Только вот и ему уже кажется, что это не совсем рабочие отношения, хотя кто знает. Не им себя же судить. И в моменте её рука, расположившаяся возле бока, чуть сминает белую простыню, заставляя его провести своей рукой по её. И вот он поднимается выше и выше, заглядывая в эти бездонные глаза, ища там ответ, а вместо этого только: — Как же я тебя, блять, ненавижу. — Она чуть отворачивает голову в сторону, чтобы переварить всё, но вместо этого чувствует его голову у себя на живот. Заебал. Хуже ненасытного кота. — Всё взаимно, — меняя положение на её теле, произносит он. Это вполне удобно, но не для неё. Что будет дальше? Теперь это новая причина для кошмаров, а хуже осознание того, что это реальность. Как бы она ни скрывала, сколько бы словесных ударов она ему ни нанесла, всё вернётся, ведь организм — штука тяжёлая. Каждый вдох и выдох, каждое касание чужой руки — доказательство того, что она всё ещё может чувствовать. Плохо это или хорошо? Для кого как. Только вот сейчас она чувствует дикую усталость и звон в собственных мыслях. И её рука, которая каким-то образом переместилась с простыни на его голову, расслабляется, когда тело даёт отбой каждой клетке.