Свои.

«Телесная боль есть единственное зло, которое рассудок не может ни ослабить, ни исцелить»

Девять утра, и она уже стояла на улице возле той самой гостиницы. Утренний ветер трепал тёмные волосы по плечи, а пасмурная погода была свидетелем этого акта бессилия перед собственным отрицанием произошедшего. Её там не было, да и быть не должно. Точка, которая вписалась в эту историю как влитая. По утру никто и слова лишнего не сказал, был диалог из пары фраз, но исключительно по работе, будто это она дверью ошиблась, хотя вина лежала у обоих на плечах. Надя же, как только глаза открыть успела, сразу поняла, что утреннюю смену благополучно проспала и потом вовсе решила не появляться в отделе до ночной смены. Несмотря на сон без единого кровавого кошмара, она всё равно испытывала внутреннюю усталость, ибо осознавала, что чем-то не тем занимается. Слова Бокова о Козыреве всю дорогу домой ютились в голове вокруг одной единственной мысли, которую та боялась произнести вслух. Ветер отрезвлял и заставлял не сбиваться с того мысленного пути, по которому она так долго и уверенно шла, а именно работа. Сколько ещё эта тварь перебьёт человеческих жизней? И каждая смерть на её совести. Она слишком много думает для мента с такой должностью, а главное — понимает это, но сделать с этим что-то гораздо сложнее, чем может казаться на первый взгляд. Поэтому всё, что ей остаётся, — слушать шум ветра и идти к собственному дому, который за это время стал всего лишь местом для временного размещения. Дорога прошла как в тумане. Мысли застилали всё и даже больше дозволенного, хотя в этом плане границ никогда не было. И вот когда она уже обречённо стояла на пороге своей квартиры, что-то глубоко кольнуло под ребром. Дверь была приоткрыта, и воздух из подъезда слегка покачивал край занавески. Но, не думая, Надя всё же пересилила собственное чувство вины и переступила порог своего же дома. Уже из прихожей чувствовался аромат древесных духов, который она терпеть не могла. Он бил в нос почти сразу и так же быстро позволял понять, кто же сейчас оживлённо беседует на её кухне. К сожалению, Райкина знала этого человека. И даже не одного. Скинув пальто и поставив сапоги в угол, она проследовала на кухню, опасаясь быть замеченной. Но попытка скрыться не увенчалась успехом. Голос с кухни вонзился грубым словом, произносящим её инициалы. Блять. На кухне смиренно пила чай Валентина Ивановна. Её черты лица острые и хмурые изображали какую-то надменную радость и хитрость. Также рядом была Саша с Денисом; тот почему-то как-то рывком посмотрел на неё, а потом перевёл взгляд на Сашу, которая всего лишь улыбалась. — Сашенька, Денис, сходите погуляйте, — смотря на них таким доверчивым взглядом, произнесла Валентина Ивановна. Те почему-то сразу послушались, но, может, оно и к лучшему, думала про себя Надя. Голова и без всего этого болела, а тут ещё и эта тварь в её квартире. Утро доброе, нужно было сразу ехать в отдел, а ещё лучше было бы, если бы она уехала ночью. Но она только с тревожным вздохом сделала шаг вперёд к столешнице, опираясь на неё; садиться на стул рядом с этой недо-чиновницей было крайне опасно и неприятно. — Ну, Райкина, рассказывай. Где была? С кем? — затем последовала недолгая пауза, и как только Валентина заметила, что ей собираются ответить, она театрально отставила руку в сторону и продолжила: — И не надо мне плести чушь про то, что ты всю ночь работала, в отделе была и тому подобное. Ну всё. Ступор и непонимание, что говорить. Хотя максимум, на что она способна, так это угрозы, тесно связанные с увольнением, не больше. Надя не знала, что ответить, ровно до того момента, пока в её голову не пришла светлая, а может, и не очень мысль. — Я поставила себе ночное дежурство, и? Может, это ты просветишь меня, какого хуя, Валентина Ивановна, ты врываешься в мой дом? — скрещивая руки, поинтересовалась Надя. В её голосе было то спокойствие и сталь, которые многих выводили на правду и эмоции. Без разницы, какие, но чаще, конечно же, отрицательные, и это не могло не радовать. Валентина Ивановна в своё время уступать не собиралась, и именно поэтому козырь в рукаве у неё был ещё с сегодняшней ночи. — М, дежурство говоришь? Сюда смотри, — и та протягивает ей конверт с каким-то фрагментом внутри. То ли это выписка, то ли ещё не пойми что, но там ярко изложено описание того, что сегодня ночью на одной из улиц Курортного произошла драка между заслуженным следователем Генеральной прокуратуры Евгением Боковым и его некогда начальником Валерием Козыревым. Глаза бегали по строчкам, вчитываясь в текст, так же в конверте прилагались несколько отдельных фотокарточек. Первая, попавшая в руку, была тёмной, но там ясно было видно, как Надя чуть ли под руку не ведёт того до машины, хотя все фото вырваны из контекста. Вторая — это кадр с центрального крыльца гостиницы, где оба пытаются открыть дверь. Третья, самая пугающая, там чётко видно мужскую разбитую спину и её силуэт, поднимающий футболку вверх. Сказать, что она ахуела, — это не сказать ничего. Рука слегка дёрнулась, а затем уже был рабочий интерес. Все фотографии сделаны под чётким углом, и это было явно с каким-то промежутком во времени. — Откуда это у тебя? — так же спокойно спрашивает Надя. Только вот ещё пару секунд этого немого напряжения, и от спокойствия останется только одно название наряду с другими состояниями. Валентина Ивановна в ответ только ехидно усмехнулась, сразу было видно, что та отвечать не горела желанием, что только усугубило ситуацию. — А какая разница? И тут всё становится на свои места. Вероятно, этот конверт должен был попасть в руки какого-нибудь другого чиновника, и эта мысль пронеслась в её голове так же быстро, как она смогла понять, что это не следствие, это система. — Большая, это Денис? — сходу начинает Надя. Слишком долго внутри эти мысли жрали её и не давали покоя, хотя его особо и не было никогда. Ей было что терять, только вот сейчас было что-то ещё, что тревожило и терзало её разум. —Райкина, ты совсем?! Нет, это не Денис, и с чего это вообще... Секунда. Резкий вдох, и рука постепенно расслабляется, спуская натяжение собственного контроля. —Да, потому что Денис твой неоднократно попадает под подозрения в серии убийств. — Она это сказала, и дальше должно быть легче, только вот... станет ли? У Валентины Ивановны в тот же час глаза из орбит чуть не выпали. Она была готова заорать, но то ли дар речи несвязно пропал, то ли Надя просто была на грани очередного срыва и говорила то, что по регламенту разглашать не следует. —Так. Я знаю твои методы работы, но если ещё раз такая чушь будет тобой сказана, извини, но мне придётся принять меры, хотя я их готова принять уже сейчас. — Со вздохом произнесла женщина. Надя на это не отреагировала, скорее наоборот, отрицала. Рука с конвертом переместилась на ту самую столешницу, облегчая груз собственного тела, которое хотелось вовсе не чувствовать. Она будто смотрела сквозь стекло, пытаясь разобраться в собственных подозрениях и мотивах. —Надя, я спрашиваю в последний раз, что с тобой происходит, м? Ты влюбилась? И только от последней дошедшей до неё фразы по телу прошла волна тока. Она что? Хотелось послать эту женщину и предъявить ей за пребывание в её квартире без согласия, но голова была забита другим: болью, усталостью, рутиной и её словами, а также теми блядскими фотками. —Нет, что за бред? Ты в своём уме вообще? — Делая шаг ближе и упираясь в стол, за которым сидела собеседница, произнесла она. —Ну-ну, Надя, пойми, мне не всё равно, и просто так я это не оставлю. Выборы переносят уже в какой раз, и если ты не в состоянии найти этого выродка, то я буду вынуждена взять это дело под особый контроль. — Вставая из-за стола, рактировала Валентина Ивановна, настаивая на своих убеждениях. — Ах, да, насчёт Бокова. Если до меня что-то подобное дойдёт, меняй на себя. Шум её тяжёлого шага от громоздкой ноги раздался по комнате, а затем хлопок дверью, а вместе с тем голос сестры, пока та опустошённо села на стул.

***

Боков пришёл в себя к десяти часам, хотя до этого его ночь и половина утра проходили в смятениях и внутренних переживаниях. С ней разошлись мирно и как бы пришли к общему соглашению. Работа есть работа, и ничего большего. Боков даже понять особо ничего не успел, да и не собирался. Женская логика мужской не поддаётся, поэтому он просто выбрал самый выгодный вариант — смириться и впервые сделать так, как нужно ей. Ощущение вполне странное, но не ему же с ней дальше по жизни идти, поэтому это, сказать так, последнее желание, которое было заключено на взаимной немой ненависти друг к другу. Хотя это была не ненависть, скорее интерес, влечение, одержимость — всё то, что в простонародье зовётся грехом. Так тот тоже на смену благополучно не успевал, он собрался в своём темпе. Футболка чёрная, бомбер. К слову, конечности не выркучивало, да и жар начал спадать ещё к ночи. Теперь он понимал, почему для той неразглашение о работе и чём-то личном является настоящим табуированным принципом. Да потому что как их теперь воспринимать? Явно не как раньше, хотя как раньше. Раньше это были ссоры на весь отдел, а сейчас какое-то немое соглашение между разными должностями. И вот, уже собираясь выходить, Боков уверенно открывает дверь. И пока ищет ключи, взгляд падает на чёрный конверт. Адреса нет, не запечатан, печать тоже отсутствует. Глаза бегают из стороны в сторону, чтобы без подозрений простых несчастных граждан опуститься за этим письмом. Он поднимает его, и в ладонь почти сразу выпадает фотография — крупный план, чёткие линии её лица, которое мирно спит на его груди, пока мужская рука приобнимает. Это настолько чёткий приближённый снимок, но, к сожалению, не один. Ещё пара фото с улицы и с номера, где показано то, что стоило бы держать в секрете и никому никогда не доносить. Дверь номера тут же с резким хлопком захлопнулась, а далее следовал щелчок ключей изнутри.

***

Саша смотрела на неё с непониманием и каким-то презрением. Эта горящая нотка во взгляде улавливалась издалека, и Надя, соответственно, её заметила. Вся ситуация была дном происходящего и больше напоминала представление в цирке. Решили запугать — пусть пугают. Осталось разобраться с любопытной сестрой, которой тоже доверять особо не стоит, хотя бы только потому, что та состоит в отношениях с Денисом. — Ты с ним была? — становясь на то же место, где пару минут назад стояла Надя, произнесла Саша. Только лишняя болтовня с младшей сестрой имела свойство на безграничные затраты нервных клеток без возможности на восстановление. — Да какая, блять, разница? Была — не была, что это тебе даст? — она пыталась смягчить все эти до ужаса острые повороты, но итог оставался тем же. Каждый их диалог по чьей-либо причине оставался открытым скандалом или же очередным шрамом. Этот раз, к сожалению, не стал исключением, ибо такая щепетильная тема и без Бокова была жестоким табу, только вот Саша знала об этом и всё равно, как никогда, стояла на своём. — Как минимум понимание, что с тобой творится какую неделю. Надя, блять, я не маленькая, и твоя работа тебя убивает. Если ты этого не видишь, тебе об этом будут говорить. Ты уже сходишь с ума, назвать Дениса маньяком перед его же матерью — это верх идиотизма, — переходя на повышенный тон, твердила Саша. Воздух с каждой секундой становился гуще. Чужие мысли смешивались с призмой человеческой ауры, создавая тот поток нескончаемой энергии. Именно это и стало новым мощным рывком. — Верх идиотизма, Саша, это говорить о том, о чём понятия ты не имеешь. Я в твою жизнь не лезу, вот будь добра, последуй примеру и отъебись, — голос был строгим и скорее рабочей привычкой, чем настоящим тоном. — М, романы на рабочем месте — такая себе идея, если ты об этом. Если у тебя проблемы со всеми мужиками, то это не значит, что в каждом нужно видеть маньяка. Папа всё-таки был прав. — И та резко разворачивается, уходя вдаль, оставляя её наедине со своей стороной. Дальше хлопок двери и чёртово одиночество. Один на один со своими мыслями. Воздух в квартире оставался сухим даже после того, как она открыла окно на распашку. Это только начало дня, а ей до ужаса не хватало сил. Слишком много впечатлений за эти никчёмные часы. Поэтому она принимает решение пойти в свою комнату. Из-за пасмурной погоды темно и холодно, ветер задувает в окно. Эта привычка с ней ещё с раннего возраста. Всегда она шла спать с открытым окном, неважно, какая погода была на улице. Пусть она и заболевала после, но будучи ребёнком с возраста десяти лет, её подсознание считало, что ветер и холод помогают насытиться кислородом. Но в крайнем случае заболеть, чтобы не идти в школу хотя бы пару дней, потому что отец считал, что школа — такая же работа, отсюда и железобетонные принципы. Надя была на работе всегда, пусть иной раз это и не приносило плодов безграничного труда. Желание исчезнуть — всё, что она запомнила перед тем, как отключиться.

***

10 сентября 1975 года... Старая квартира с большим квадратным метром. Самая солидная за выслугу лет отцу положенная. Отсюда и зависимость. Зависимость от него, от денег, от крыши над головой. Из этого дома не было выхода, был только вход, и то не всегда. Поздняя ночь и хлопок двери — тот момент, от которого шарахалась вся семья. Этот хлопок и звук поворота ключей звучат как смертный приговор, а далее обычно по учебникам истории следует его осуществление — казнь. Всех в этой семье казнили по-разному. Главное, что снаружи они выглядели достаточно солидно, чтобы с главой семейства здоровались, а не кидали косые взгляды. Только вот изнутри всё выглядело иначе... — Блять, да чтоб вас всех! — ворчание неслось по коридорам. И уже тогда четырнадцатилетней Наде пришлось понять — бежать некуда. Только в маленькую комнату, но и туда она затаскивала маленькую Сашу, которая своим умом мало что понимала и видела в этом мире только яркие краски. Тогда же в очередной раз послышались шаги мамы, которая и без того хромала. Побои были страшные, и Надя уже тогда знала, как оказать первую медицинскую помощь, только вот другим с этим помочь было легче, чем себе. Квартира погрузилась в мрак. В темноту, из которой никогда не было выхода. Был только временной полёт, где отец — глава районной прокуратуры, а мать — главный адвокат с различными премиями. Так длилось поколениями, и в очередной раз эта линия могла прерваться. Из коридора слышался шёпот матери, пока Надя закрывала сестру, давая ей указания сидеть тихо. Чаще всего ребёнка занимали мультики, пока старшая сестра становилась щитом от всех этих грязных прелюдий. Тихий, едва слышный щелчок двери, и она видела, как из её поля зрения отец волок мать в зал. Жестоко хватая за руку, вжимаясь в хрупкое запястье, доставая до вен. Дальше чаще всего следовали крики, от которых дышать становилось тяжелее, но это не самое страшное. Самое страшное — когда эти крики резко затихают. А далее тишина. Но в этот раз она мониторила ситуацию возле двери, вжавшись в косяк. Из зала доносились маты и оскорбления, а затем... Один удар. Тварь. Второй. Шлюха. Третий. Мразь. Четвёртый удар. Я тебя убью. И она в щель видит, как его грудь вздымается, а затем из кармана он вытягивает складной нож. Секунда и резкий вздох. Она влетает в комнату, когда мать сидит в углу, тихо всхлипывая, ведь все знают, что один лишний звук — и будет только хуже. И пока тот пытается поднять женщину, ребёнок, считай, отталкивает громоздкий силуэт от собственной матери. Затем крик, который она не успела разобрать, и ощущение чего-то горячего внутри себя. Только когда глаза опускаются и наполняются солёной жидкостью, она видит торчащую металлическую ручку ножа из собственного бока. Эту самую ручку из металла, как меч, держит её же отец, параллельно что-то говоря, пока липкая жидкость не проливается на пол, а та не теряет сознание.

***

Тело содрогается, и она рывком отрывает спину от ледяной поверхности кровати. Ветер колышет волосы, а за окном тьма. Не тучи, застилающие небо, а именно та самая чернота непроглядная. Дыхание пропускается через ком, который застрял посреди горла, в очередной раз стягивая и забирая возможность на полноценный вдох. Силы иссякли, будто и не было их никогда. Рука потянулась к тому самому месту на боку. Оно пекло и почему-то ссаднило, хотя шов тугой затянулся рубцом, и ничего она с этим сделать уже не сможет. Голова также кругом идёт, а внутри почему-то последняя мысль о Саше. Если её догадки верны, то ничем хорошим это не закончится. Только это была первая и последняя мысль о ней. Уже какой раз Надя засыпает в рабочем, хотя можно ли назвать это сном... нет, наверное, это больше потребность организма с похождением на истощение и грядущую анемию. Тело будто ватное, бесконтрольное, каким-либо порядкам не поддаётся, но она встаёт. Перед глазами мелькают искры, а в ушах стоит лютый звон. Из-под ног земля уходит, но она продолжает идти. Так и доходит до ванной, не раздеваясь, дрожащей рукой поворачивает кран, и из душа льётся холодная вода. То ли она настолько замёрзла, что не чувствует холода, то ли привыкла. Прислоняясь спиной к мокрой плитке, она садится на кафель, чувствуя, как ледяные капли катятся по коже. В попытке смыть эту грязь мысли отключаются, и возникает единственное желание, за которое в то время клали в особые учреждения без права на свободу действий. Поэтому она молчала долго и мучительно. Рубашка, как и вся другая ткань, прилипла к коже намертво, а волосы стали чёрными и чуть ниже плеч. Помимо всех остальных проблем, теперь даже личная жизнь под запретом. Хотя какая там жизнь. В этом была проблема. В нём. Но думать об этом на протяжении всего этого вечера было мучением. Поэтому, как только тело стало болеть от холода, она спокойно поднялась, будто и не было ничего. Успела переодеться только перед тем, как вовсе стемнело. Чёрный цвет вполне описывал её состояние. Не траур, а пустота. Траур прошёл, а пустота, ничем не заполняемая, осталась. И это она смогла принять всего пару лет назад. Хотя принять вряд ли получится, разве что научится жить с этой пустотой. Научиться абстрагироваться от этих мыслей. Но не сейчас. Сейчас, даже когда она в очередной раз на кухне одна, мысли её главные враги не переставали терзать её мокрую голову. Было странно ходить по этому же полу после всего произошедшего. Было странно, почти незаконно, смотреть друг другу в глаза, хотя ничего не произошло. Но после этого ничего что-то старое, первобытное, зажигалось и потухало вновь. Это "ничего" было клеймом, ещё одним шрамом. Но только новым и тонким, а не тем старым и глубоким. Будто лезвие. Параллельно мысль о том, что чашка кофе лишь бы не вырубиться вновь, ей не помешает. И тут же диалог внутри сознания. Она спала, впервые это был отдых, а не борьба за рассудок, в которой она раз за разом проигрывала. Его руки на теле были той же печатью, как в очередном документе. Только это не вязалось с работой. Совсем. Но самое глупое, что причиной нового разочарования стало то, что ей от этого не было плохо. Плохо, конечно, ей сейчас от того, что она накручивает свои мысли вокруг него, но тогда... тогда ей было хорошо...? Она не думала о работе, не думала об убийствах, она просто была. Была в его номере, частично в его руках, ничего с этим не делая, и это было новым поводом для того, чтобы выйти в окно. Желание. Это всего лишь мимолётная слабость, как и поцелуй, пусть неполный, но всё же. После того как она зажгла огонь на плите и поставила чайник, Надя села на стул, на котором давненько сидела Валентина Ивановна. Каким образом эти фото оказались у неё? Почему она не сказала, откуда они? И если об этом кто-нибудь узнает... оправдала должность начальницы действительно. Надя уже предвкушала все новые слухи, пусть уважение какое-никакое имелось, но это не мешало в очередной раз завести сплетни в каком-нибудь из кабинетов отдела. Чайник кипел дольше, чем обычно, или это для неё время перестало иметь значение? Единственное, чего она завела помимо утаённого пожелания, так это курить. Сигарет рядом, к сожалению, не оказалось, даже после того как она минуты две смотрела на подоконник, именно на то место, где она чаще всего их оставляла про запас. Вдруг взгляд, вымотанный, упал на край столешницы, где лезвием к ней лежал нож. Так. Она обещала, и это всего лишь собственная провокация. Но сердцебиение усиливается, а звук будто в плотном вакууме. Глаза фокусируют картинку, и вот она уже стоит в сантиметре. Сантиметр. Чёртовы десять миллиметров. Она выше этого, и она знает, что это выход. Тот выход, который нужен был четырнадцатилетней девочке. Но вместо этого она аккуратно берёт нож за лезвие, ощущая эту сталь каждой клеточкой ладони. Это мимолётное тепло, и вдруг резкое сжатие в случайном рывке. А затем раздаётся оглушительный звонок телефона. И от неожиданности нож выпадает, становясь частью ладони. Он падает на пол вместе с первыми красными каплями. — Блять. — И быстрым движением она подходит к подоконнику, чтобы ответить. Рука нескончаемо кровит, а за ней остаётся тонкая струйка. Ощущение липкости и грязи, прямо как тогда, в тот самый день, но тот день не стал роковым, это всего лишь часть её пути. Она отвечает на звонок, и в телефонной трубке голос одного из сотрудников. Затем длинная пауза и единственное: — Сейчас буду.