Свои.

«Нет такой боли, нет такого страдания, телесного или душевного, которых не ослабило бы время и не исцелила бы смерть»

Нужно было действовать быстро. Рука неимоверно болела, и эта боль выполняла свою работу — отвлекала её. Но вместе с тем, когда телефон принял первоначальное положение, на трубке тоже были капли крови. И когда Надя смотрела вниз, пол был усыпан этими каплями, словно звёздное небо. Но то, что сказали ей по телефону, не требовало других обстоятельств, а именно новое убийство. Чтобы не медлить, плиту пришлось в попыхах выключить и пытаться остановить кровь. В итоге она хватает полотенце, сквозь ворсинки которого приступает та самая жидкость, словно душа человеческая. Но для неё это не больше чем кровь. Не больше чем работа или курение. Привычка больше случайная, чем намеренная. Поэтому, пока держит полотенце рукой, параллельно с этим начинает собираться. Из рабочего на ней только фамилия, а так — чёрная футболка, свободные штаны и пальто. Знает, куда и зачем едет, правда, вот о масштабах, к сожалению, умолчали. Также вместе с этим звонит Живому, так как тот точно на смене и сможет её подхватить. Вместе с этим ладонь не перестаёт кровить, и после десяти минутных сборов она оказывается на улице. Мороз проникает под кожу, от чего рана больнее стягивается, но кровь всё равно подтекает. В моменте на неё падает ослепляющий свет фар, а затем машина паркуется почти впритык. Надя руку в карман сразу убирает, но правая рабочая от этого хуже. Левой неудобно, но дверь открывает и садится на переднее сиденье, что было ошибкой. Живой мельком здоровается и выкручивает руль, вдавливая педаль в пол. Сначала тишина, а потом какой-то смазанный обстоятельствами диалог. — Что там? — сдержанно спрашивает Надя, сжимая ладонь в кулак на дне кармана. Живой внимательно ведёт автомобиль, дабы не проехать лишний поворот и успеть вовремя. — Не знаю, но по слухам — огнестрел, — добавляя скорости, ответил Вова. Вдруг декорации за окном меняются, и на место городской суеты приходит тихая деревня с заброшками и одним фонарём на квартал. — По слухам? А где это хоть? — пытаясь как-то разбавить обстановку, спрашивает она. —Говорят, что ритуалка на Нагорной, а там разберёмся. В ответ на это он получает только кивок. Мг, разберутся они. Это Наде нужно разбираться со всем этим дерьмом, которое впоследствии может стать проблемой вселенского масштаба. Тут мотор резко глохнет. И на месте уже работают все, кроме самой начальницы. Они приехали последними, надо же, но когда Живой уже собирался покинуть автомобиль с мыслью о том, что Райкина собирается сделать то же самое, его останавливает женская рука стальной хваткой. —Стой, — резко и чётко. Глаза в этой темноте, освещаемой фарами других машин, находят знакомый силуэт. Слишком знакомый. —Он тут какого хуя делает? — кивая в сторону Бокова. Живой, не переводя взгляда в ожидании, пока его руку отпустят, отвечает: —Так говорят, он первым тело и нашёл. Надя, смотря прямо, неосознанно выпускает его руку, и пока Живой идёт в магазин ритуальных услуг, а вместе с тем и место преступления, она смотрит в одну точку. Уехать никогда не поздно, только вот слишком много "но". Поэтому, пытаясь прийти в себя и не терять здравого смысла, Райкина всё-таки выходит из машины. Затем хлопок чужого авто и шаг в неизвестность. Ноги снова стали ватными, как тогда в квартире. Но она шла не потому что хотела, а потому что это единственный шанс выдать желаемое за действительное. Вот она уже была в этом самом магазине. Небольшое пространство с ужасными ассоциациями. Везде похоронные кресты, гробы, надписи. Всё, что напоминает о том самом смиренном. Возле стойки, на которой обычно происходит оплата, лежит женщина. Лет сорок не меньше. Выстрел в солнечное сплетение, и из-под неё небольшая лужа крови, но не свежей. Надя монотонно делает шаги к телу, но там же, сбоку, сгорбившись над очередной жертвой, сидит Боков. В перчатках и такой важный, хоть на чужую смену успел. Похвально. Хотя нет. Ей проблем больше и переживаний, всех тех аспектов, от которых хочется бежать, но вот ноги будто вкопанные стоят на месте. —Почему на звонки не ответила? — тон, от которого стынет кровь, везде, но, к сожалению, только не на её ладони. Это работа, а значит, они снова несчастные менты, пытающиеся докопаться до сути. К тому же Надя понятия не имела о том, что ей кто-то звонил, кроме сотрудника отдела. —Спала, не слышала, — такой же чёткий ответ, наполненный холодом. Она чувствует, как кровь застывает на руке, хотя сколько времени прошло с того момента. В помещении светло, и это позволяет в полной мере осмотреть тело, чем оба пытаются заниматься. —Спала? — он поднимает взгляд, стальной. Такой, который раньше был предвестником чего-то масштабного. Надя метается от одной мысли к другой, но ответ такой же краткий, как и боль в руке. —Да. — Незачем ему знать, что снова в очередной раз она сдалась собственному прошлому, которое так тщательно скрывает. Боков сомневается, но начинать разговор про шпионаж здесь совсем не кстати. Поэтому эту мысль он проглатывает с очередным нервным взглядом. На теле женщины видна уже знакомая полоска в районе шеи, но смысл стрелять? Пуля осталась в теле, тем самым вызвав смерть, но мотив убийства был непонятен. Но вдруг с улицы слышатся громкие возгласы милиционеров и дознавателей. В помещение врывается девочка лет четырнадцати с диким плачем и скорее даже воем. —Нет! Что вы делаете?! — фраза сопровождалась всхлипами поистине ребёнка. Надя, не кидая лишнего взгляда на Бокова, рывком поднимается и идёт к выходу, где её же сотрудники хватают девочку с целью вывести её. —Так отпустите её, быстро, — скомандовала Надя, перехватывая маленькую холодную ручку. Девочка, не переставая плакать, просто видя бездыханное тело матери, чуть ли не бросается сквозь Надю. —Стой, туда нельзя, — смотря прямо в глаза, произносит. Боков, видя весь этот нездоровый движ, тоже встаёт, стягивает одноразовые перчатки и идёт к ним. То ли чтобы помочь себе, то ли ей. По дороге определится. — Так, детям тут точно не место, — буквально вырастая из-за её спины, произнёс Женя. Надя знала, что нужно идти на улицу. Свежий воздух и всё такое, но девочка буквально была на грани подступающей истерики. Последнее, о чём та думала, так это о собственных руках, которые совсем недавно стали жертвами самобичевания. Она даёт ей две свои ладони, в том числе и правую, но упускает момент, когда глаза Бокова впечатываются в свежую рану. Девочка даёт руки, и Надя выводит белнягу из этого ада, пока Боков пытается совладать с мыслями. Улица, холод и горе. Тот знакомый ей не по наслышке траур. Они идут к машинам, в частности к машине живого, так как Надя была уверена, что она не заперта. Так и оказалось. Райкина рывком открывает заднюю дверь и ведёт девочку, усаживая её на сиденье. Та, будто тряпочная кукла, поддаётся любому движению и, всклипывая, садится. — Так, тебя как зовут? — не отпуская детских рук, начинает Надя, находясь при этом сама в подвешенном состоянии. — К-катя... — вздрагивая, произносит девочка. — Вот, хорошо, как ты здесь оказалась? — Надя сама, считай, на колене стоит, только бы быть с ней на одном уровне, чтобы не прервать зрительного контакта. — Я... я сестру к бабушке... к бабушке отвела... и... Надя слышит, как той тяжелее дышать становится, и понимает, что это начало конца. Брать ответственность за несовершеннолетнюю девочку ей в очередной раз не хотелось, ибо в прошлый раз это закончилось, как она считала, провалом. — Так, а адрес бабушки знаешь? — она чувствует, как у той руки отогреваться начинают. — Д-да... это недалеко... — девочка взгляд в пол опускает. Надя же не перестаёт аккуратно растирать детские руки через неприятную боль, но всё же. Дыхание у неё восстанавливается, и на смену рыданиям приходит отчаянное смирение. — Смотри, я сейчас найду тебе компанию, и потом тебя отвезут, куда скажешь, хорошо? — спрашивает женщина, осторожно поднимаясь, пока руки сами не отпускают. Девочка кивает, а Надя знает, что это неправильно. Хорошо бы допросить, а как? Тащить ребёнка в отдел поздней ночью без согласия взрослых — это дико, потому что её саму когда-то именно так и потащили. Не успела Райкина сделать лишний шаг, как её запястье сзади хватают и тянут за угол этого чёртового магазина. И вот снова она оказывается прижатой к стене. Спина больно ударяется о мерзлый кирпич, и она видит этот силуэт в едва освещаемом месте. Сюда достаёт свет только одной машины, и этого хватает. — Ты не ахуел часом? — смотрит в эти чёрные глаза и спрашивает. Боков вытягивает руки вперёд, чтобы так называемая добыча никуда не делась, но от собственных действий шок бьёт через край. — Что это, блять? — сквозь зубы спрашивает он, упираясь в кирпичную стену. Надя смотрит совершенно спокойно. Сначала нужно понять, в чём дело, а потом уже бить тревогу. Верно? — Боков, я не экстрасенс, чё тебе надо? И Женя отстраняется, переводя дух и отворачиваясь. Ладно, перегнул, но главное — вовремя осознал. Боков дышит тяжело, и с этим дыханием выходит вся его суть и непонимание. — В общем, мне на порог кинули конверт, а дальше сама смотри, — решил издалека. Знал, что шанс застать этот акт беспомощности заиграет новыми красками. Его рука потянулась в карман бомбера, доставая оттуда несколько фоток, аккуратно сложенных пополам. Надя протянула левую руку, мирясь с неудобствами, она вглядывалась в снимки, и Боков не заметил на её лице какого-либо удивления. И тут же видит, как она переворачивает то самое фото крупным планом. Сзади надпись: «Скоро эти фото окажутся у кое-кого...» И тут Женя понимает, что не видел. — Мне почти такие же Ивановна утром принесла. Там вырезка из газеты про твою драку с Козыревым. Но никаких надписей. — Голос спокойный, но стальной, как и всегда. Работа ведь. Боков смотрит хмуро, и когда она протягивает фото назад, его взгляд падает на руку, чисто значит другое. —Ивановна? Она живёт у тебя, блядь? И откуда фото? Надя смотрит сквозь него, наблюдая за некоторым переживанием, в большей степени за себя. Её взгляд уставший, но сознание твердело о том, что одно действие может стоить ей слишком многого. —Ты чё? Упаси Господь. Пришла, отчитала и упрекнула фотками, начиная с места до гостиницы и номера. — Тот самый момент, который хотелось забыть. — Те, которые из номера сделаны, из окна угол отличается, да и впритык сфоткать достаточно проблематично. Первый этаж, а ты чё хотел? Боков слушал этот монотонный голос с выдержанной хрипотой, поражаясь её спокойствию. Только вот у него имелись некие объяснения на этот счёт, о которых он посчитал нужным умолчать. —Да блять, кому эти фото нужны? Если Ивановна видела, то чё? Я нихуя не понимаю, блядь. — С каждой секундой он заводился всё больше. Надя не могла понять только одно. Может ли быть такое, что убийство и фото связаны между собой? Надя делает уверенный шаг от стены, и Боков даёт ей попытку уйти. Но она ещё не знает, что это только начало. Её взгляд пытается уловить знакомую фигуру и в последствии натыкается на Живого, который вот-вот готов сесть за руль. —Стой, я с тобой еду. — Ускоряя шаг, говорит она ему, параллельно со свистом ветра, который терзает тёмные волосы. Боков тут же из темноты показывается и следует за ней, быстро и чётко вдавливая свой след в эту тропу. —Нет, ты едешь со мной. — Выдаёт Боков, становясь почти впритык. Живой смотрит на это всё с непониманием, а Надя, наоборот, с верой найти защиту хотя бы в нём. —С чего это? — Взгляд полный холода, словно свинец, вливается в его лицо. Тут в эти несуразные разборки решается вступить Живой. Он становится между ними, обойдя собственную машину. Самоуверенное лицо излучает ту самую уверенность, которая совсем скоро разобьётся о суровые реалии, ну или хотя бы о характер Бокова. — Евгений Афанасьевич, вы не... - и его речь прерывается, когда стальная хватка Бокова, словно оковы, впивается в предплечье коллеги. — Отошёл от неё, блять. - и, уже наперёд зная исход событий, он одним движением отодвигает парня в сторону, делая большой шаг к женской фигуре, которая тоже уже особо не понимает, что происходит. Она делает шаг назад, но руки чужие тут же хватают её под колени, а там уже как получится. Секунда и болезненное осознание. — Ты чё себе позволяешь, а? Уёбок, я тебя отстраню нахуй. Поставил меня назад, идиот. Отлично, ещё и глухой, сука, убейте меня... ты знал, что это насильственные действия, м? Её руки, сжатые в кулаки, неоднократно ударяют того в грудь, зная, что тому всё равно, и Надя снова бессильный предмет в этой истории. Но как только они доходят до его машины, которую тот временно позаимствовал, Боков сам её опускает, но становится перед ней так, что выход только один — сесть в эту чёртову машину. — Всё, садись. - ставя её перед фактом, начинает он. Надя смотрит так, будто ощущение реальности пропадает. Глаза не выводят чёткие линии. Время останавливается, и снова он. — Блять, Райкина, не еби мне мозг, сядь и не делай себе хуже. - он сам даже дверь открывает, делая вид интеллигента. Надя молчит, только глаза закатывает, но садится. Кто из них начальник-то? Она хлопает дверью, пока тот обходит машину и тоже садится. Затем слышится щелчок. Именно так звучит закрытие дверей на замок. Отлично, она ещё и в рабстве, считай. Она молчит, по его правилам та играть точно не собиралась, исходя из железно влитого принципа. А Бокову это было на руку. Он заводит машину и молчит, только его тяжёлое дыхание разбавляет эту напряжённую до предела тишину. Они отъезжают буквально за километров десять, и Боков рыком сворачивает на обочину. К слову, вокруг только дорога и лес. Темнота и холод. Он также глушит мотор и выключает фары. Темнота, ни единого, мать вашу, фонаря, и чем она это всё заслужила? — Показывай сейчас же. - строго и выдержанно произносит он, смотря вдаль. Надя смотрит непонимающе, но внутри тело содрогается. Она смотрит в никуда, примерно туда же, куда и он. Рука вздрагивает, и она понимает, что это конец её личности. — Ты... — но из этого ничего не выходит, примерно так же, как из следующей фразы. Он перебивает её, а потом поворачивается. — Руку дай. Она пытается не показать реакции. Ведь чего ей бояться? Его? Надя до последнего, сжимая крепко кулак, держит ладонь в кармане. Она чувствует, как по пальцам начинают катиться липкие капли. Смотрит прямо, но глаза застилает пелена, а дыхание становится главным врагом. Тот вздыхает и рывком открывает дверь, параллельно выходя из машины. Обходит и открывает её дверь так же резко. Вдруг очертания силуэта опускаются, и Боков становится на колено, а вместе с этим буквально выдёргивает её руку, полностью сжатую и напряжённую, но делает это осторожно, не теряя своего нрава. Он бросает на неё взгляд снизу, но видит только напряжение и что-то ещё. То, что нельзя объяснить, скорее можно только почувствовать. Боков сам разжимает тонкие пальцы, которые подсвечивают красной жидкостью, а затем видит ладонь. Не критично, но выглядит больно. — Блять... — он вздыхает, но это не смирение, это и страх, и злость, и много чего другого. Надя так же смотрит прямо. Смотрит, а в голове шум, от которого хочется выть. Но она молчит, не в силах проронить ни слова. В его хвате рука вздрагивает, а он ведёт большим пальцем по запястью и тыльной стороне руки, дабы совладать с мыслями. — Почему? — вполне безобидный вопрос, который обычно задают дети своим родителям. Только вот Надя ответить не смогла. — Случайность, не более, — оправдывается она, хотя так отчасти и есть. Взгляд острый, чёткий и уставший, загнанный в угол. Она смотрит, но рука не расслабляется, затем секундой их взгляды пересекаются. И этой секунды хватает. — Не уверен, — смотря на неё, произносит он. — Значит так, блять, мы никуда не едем, пока ты мне всё не расскажешь. Выбирай, - добавляет она. Сам обходит машину и садится, вновь закрываясь. Вокруг темнота и тишина. Ничего живого. Молчание длилось минут пять, пока в голове не вспыхнул силуэт убийства. Боков откидывает спинку сиденья и ложится, смотря в потолок, зная, что эта дама может молчать до утра, а он, охраняя чужой сон, за ночь сомкнул глаза всего на пару часов. И за эти часы появились те самые фото. И вот спустя десять минут слышится тяжёлый и неохотный вздох. — Ивановна манипулирует тобой, пока Саша ходит за ручку с вероятным маньяком, водит его домой и параллельно упрекает меня в работе. А я сутками торчу в отделе, пока организм не вырубается, но вместо, блять, сна меня уже второй год, если не больше, преследует одна и та же херня. Но я всячески отрицаю то, что впервые за столько лет меня настиг нормальный сон в твоей, сука, постели с тобой же под боком, и мне от этого только хуже. Заебал, но я не ебанутая, это просто единственный вариант, - пряча руку в длинный рукав, произносит она. Слова проходят сквозь ком, болезненно проталкивая его и царапая всё изнутри. У Бокова с каждым словом глаза всё шире становятся, и он заводит машину, двигая спинку кресла назад в первоначальное состояние. — Ну... поехали, бля... - произносит он, выруливая на дорогу.