Свои.

« Что бы ни говорили, самое счастливое мгновение счастливого человека — это когда он засыпает, как самое несчастное мгновение несчастного — это когда он пробуждается. »

Дорога. Шум мотора внутри капота. Темнота. Холод. И его пристальный взгляд. Она чувствует себя абсолютно голой, хотя одежды на ней больше, чем обычно. Должно быть тепло, но вместо этого чувственного — только чёрствое ощущение зависимости. Зависимости от него и ситуации, которую тоже ведёт он. А она просто сидит на пассажирском и смотрит в окно, за которым пролетают еле видимые стволы деревьев. Надя чувствует, как щеки заливаются жаром. Она смотрит сквозь стекло, сквозь эту ситуацию. Снова она подпустила, открыла то, что совсем не для него. Боков смотрит прямо и изредка косится на неё. Руки вжимаются в кожаный руль, и он решает сдаться первым в этой борьбе молчания. — Хули молчишь теперь? Чё дальше делаем? — отводя чёрные глаза, спрашивает он. Эти слова, этот тембр голоса пронзили, будто стальной стрелой с раскалённым наконечником. Надя не знала. Не знала, зачем сказала, не знала, зачем поставила себя в такое уязвимое положение. — Ничего, Боков. Я заебалась, будь добр, поймай маньяка и отъебись. — Выдох. Не простой, а болезненный, тот, который сдавливает горло и огненным спазмом сковывает глотку. Она смогла стерпеть это. Смогла выстоять перед собственными эмоциями и сталью. Та сталь, которая начала медленно, но адски больно плавиться от чужих сильных и жадных рук. — Успокойся, блять, у нас одна дорога как минимум до того момента, пока это животное на свободе. — Женя держит курс дороги, хотя понимает, что сбился и пропустил поворот, отвлёкшись на эту манящую хрипоту её голоса. Надя не смотрит на него, взгляд словно прямая линия куда-то в чёрную даль. Она не хотела даже слышать об этом. Сколько ей ещё придётся мучиться? — К тому же... всё, что было, это неправильно, я сам это понял. — Ложь. Самая грязная, наглая ложь, враньё, от которого колит под ребром. Боков вздыхает, не поднимая взгляда, только вдавливает педаль в пол. Райкина вздыхает. Она понимает и осознаёт всё своим замёрзшим умом. Но есть одно "но". Эти руки. Касания. То, что она должна забыть и не вспоминать. Должна утопить это и похоронить в собственной могиле. — Неправильно? Нахуя, Женя? Зачем? А в целом похуй, это сугубо рабочий интерес, проехали, — ведёт рукой по холодному стеклу. Рабочий интерес. Поэтому они в его машине на полпути к отделу в очередной раз после какого-то пиздеца. — Ещё раз ты при всех такую свистопляску устроишь, я не знаю, что с тобой сделаю, — через пару минут тишины произносит она, смотря так же прямо. То, что отдел и работа становятся частью этой эпопеи, ей совсем не нравилось. Но самое страшное, что она не могла это прекратить. Одно его касание, один чёртов взгляд, и её снова будто прошибает током из раза в раз. Замкнутый круг. — Вот уже и угрозы пошли. Ментам своим будешь предъявлять, а за откровение отдельное спасибо, — он ухмыляется, хотя знает, что бьёт в ту самую дыру на вылет. Надя знала, что ответственность за всё происходящее вновь на ней, ведь это она решила, что он ближе, чем кто-либо другой. Ошиблась. Он был близко и так же ударил в упор. — Я всё ещё начальник, просто напоминание. Со своими шлюхами так общайся, — снова удар. Боков помнит ту ситуацию до сих пор. Тот стыд. Те мысленные вставки, которым не суждено было сбыться в реальности. И она. Сейчас смотрела чётко, и далеко от той усталости не осталось и следа. А от сочувствия только осколок ледяного спокойствия. — Не забывай, что пока эти блядские фото у нас на руках, смысла от этого ноль. Фото, о которых она благополучно и скоро забыла. И вот они снова вдвоём в радиусе метра друг от друга. Надя думает. Думает и достаёт все подводные камни своего сознания. Кто может за ними следить, где, как, а главное — зачем. Пока глаза становятся лишь оболочкой, машина резко останавливается возле отдела. Тёмное здание с едва освещённым входом. Боков молча со всей силы распахивает дверь, а Надя слепо продолжает верить в то, что он оставит её в одиночестве. Наивная. Голова стала болеть ещё больше. Виски ужасно давили на разум, и от этого вместо мыслей о фотках и новых жертвах осталась только ноющая боль, о которой она решила молчать. Шаг за шагом, секунда за секундой, и ключи провернулись в замочной скважине той самой двери, которую она уже ненавидела. Скрип и новый шаг, который отдавал болью в поясницу от мнимой и банальной усталости. Боков шёл позади. Держал дистанцию, как мог, потому что голову рвали те ещё дилеммы. Он закрыл дверь, и начальский кабинет погрузился во тьму. Надя точно прошла к маленькому дивану, который уже сколько лет стоял в углу. Ей не требовался свет, чтобы найти что-то в этом помещении. Она знала его наизусть. Тем не менее, диван был неотъемлемой частью этого серого пространства. Надя села, вжимаясь в край. Она просто устала. Последняя мысль перед тем самым выдохом: эта усталость как клеймо перед ним, и всё произошедшее как пятно на её репутации. И вот до подступающего срыва оставалась всего одна фраза, которую никто не собирался произносить. Или же попросту не мог. Мышцы так и остались в том самом диком напряжении. Она была готова ко всему, но только не к тому, что ей снова придётся упасть с этой горы под названием "должность". Она становилась человеком перед ним, и это было больнее, чем боль от потери близкого. Боков двигался в темноте, которая сопровождалась тишиной и её тихим, но слышным дыханием. Женя идёт к дивану и садится на другой край, оставляя заметное пространство между ними. — Водка есть? — в этом однородном молчании спрашивает он. Хорошо, что в темноте не приходится терпеть этот взгляд, слишком тяжёлый, но такой свой, что ли. Надя из-за головной боли совсем теряться начинает. Думает, что он бухать собирается, да она и не против, но, к сожалению, она осознаёт последствия сказанного уже после. — В нижней тумбочке под столом. Бери и вали отсюда. — Ей хотелось простого одиночества. Хотя как бы она этого не отрицала, ей просто хотелось элементарно забиться в угол и быть комом бессилия из-за собственных слёз. Только он её должен стать свидетелем этого акта подобострастия. Боков молчит и идёт к сказанному месту. Спотыкается пару раз и тихонько матерится себе под нос от злости и тупости. Но находит. Затем скидывает куртку куда-то на спинку дивана и возвращается уже с полной бутылкой отечественного спирта. Надя сначала не замечает, даже просто продолжает насиловать стену своим тяжёлым и убитым взглядом, пока тот устраивается ближе с бинтом в руке и открытой бутылкой. — Боков, ты не понял? Отвали, говорю. — снова куда-то в пустоту. Эмоций становится слишком много для одного тела, и тут же на подкорке миллион мыслей о том, что он видел шрам, но не задал вопроса. Почему? Или это тот самый момент? Нет. Второго раза она не выдержит. Эти руки, но в то же время слова, которые вспарывают вены, заставляя тело жалко истекать кровью на глазах у других. Боков вздыхает. Он смотрит на неё, и внутри всплывает ощущение, что она сейчас перепрыгнет через диван, лишь бы не оступиться. Но он тоже головой думает хоть немного, поэтому мысли плавно уходят на второй план, пока в его руке теплится горло стеклянной бутылки. — Отвалю после того, как ты мне дашь руку. — холодно и настойчиво. Смысла Женя сам не понимал, да и не искал его особо, иначе бы попросту сошёл с ума. Он не хотел заканчивать на этой определённости. Он хотел достойного конца этой недоистории. — Я в состоянии, отдай... Секунда. И её руку, которая быстро тянется за бутылкой, перехватывает другая. Сильная и крепкая, странно, но тёплая, почти горячая. Надя опускает голову так, будто это конец. И утром её поведут на казнь, ну или она себя. Боков пользуется моментом и своей наработанной благодаря опыту реакцией, чтобы схватить женскую кисть, на которой просматривается сквозь темноту бордовый порез. Края рваные, сразу подмечает, потому что слегка проводит пальцем — не соврала, значит. — Не дёргайся, блять, нихуя я тебе не сделаю, а то сама хуй чё обработаешь. Хоть Женя и наезжал лишний раз на неё, но был таким же. Когда на одном вызове пуля ранила насквозь, он потом ещё и в морг съездил, и отчёт в отдел сдал. Но это Боков. А это его начальница, к которой он хуй пойми что чувствует. Чувствует рабочую тягу, желание доказать, что это не её. Чувствует ненависть за себя и за неё, но чего-то большего, манящего, того, что переполняет и заставляет жить... это не к ней. Отодвигая это бессмысленное размышление, он достаёт смятый бинт, который, вероятно, всё это время ждал своего часа в его кармане. Затем двигается ближе и, захватывая руку, подносит горлышко бутылки. Содержимое разливается по руке, затекая в рану, словно та самый чистый сосуд. Жжение начинается моментально, и процент спирта начинает делать своё дело. Кровь возобновляет поток от резкого действия, заставляя обладательницу этой ладони отвернуться и сдержать порыв придушить его прямо здесь. —Блять... — она старается не открывать глаз, пока он настолько близко, смотрит, как прозрачная жидкость окрашивается в красный подтон. Затем прикладывает бинт, и на секунду боль даже отступает, пока организм не осознаёт, что этот кусок полотна полностью пропитан тем самым содержимым. Она мельком сжимает вторую руку в кулак, впиваясь собственными ногтями в кожу, пока ток по телу только нарастает. Всего случайность, а она уже на дне в его глазах. Ну и плевать. Он замечает всё. Даже то, что должен проигнорировать. Но все эти факторы так и остаются при нём, в ход идут действия и слова. —Ну всё, выёбывалась больше, — диктует он, закрывая бутылку. Сам при этом и глотка не делает. Стекло опускается на пол с тихим звоном, и теперь наступает стадия тишины. Помимо головы, теперь болит и рука. Эта рука жжёт, оставляя за собой липкое ощущение его касания. Её голова склоняется к спинке дивана, пока она садится в оборота, притягивая колени к себе. Боль не отпускает ни на секунду, но дикое ощущение сна и потребность в отключке берут своё. Она держится за последнюю возможность смотреть куда угодно, но не на него. А он, наоборот, пилит взглядом, не переставая. Тишина тянется минут пять. И Боков вновь сдаёт позицию, но не в её пользу. Он не начинает говорить. Он просто наблюдает издалека. Сначала её глаза всё реже моргают, задерживаясь в закрытом состоянии. Потом руки отпускают колени, а локти оказываются на бёдрах. Затем ноги сползают в одну сторону, а её голова опускается вниз. Но вместо свободного падения и своего колена она чувствует что-то твёрдое под своей щекой. Это его плечо. Горячее, пахнущее его парфюмом. Глаза резко (насколько это возможно) открываются, и она видит края его футболки. Он сидит напротив неё, так же повернувшись в полоборота, подставляя ей собственное тело. Зачем? Сам не знает. Тянет ужасно, от этого и проблемы все. Надя отстраняется за считанные секунды, но для неё это время словно год. Перед глазами всё плывёт, а голова мутная, как запотевшее стекло. Её взгляд пустой и уставший, непонимающий, пытается найти точку опоры, и вот когда она выстраивает дистанцию, его рука так и тянется к её предплечью. Затем скользит до плеча, пальцы струятся по шее, задерживаясь на лице. Сердце пропускает пару ударов, и этот манёвр словно ток ударяет, проходя по всему телу. —Что за... — голос монотонный, и от этого голоса слышен только сонный хрип, как только его рука опускается ниже. —Спать ложись, — отзывается он, не комментируя главного. Слова о том, что её единственный спокойный сон или же его отсутствие было именно с ним, очень тронули. Настолько, что аж стало тошно от самого себя. —Мг... чтобы ты меня придушил во сне? — пытаясь сфокусировать взгляд, отвечает Надя, отсаживаясь. Боков усмехается, почему-то после всего, что было, это даже выглядело забавно. —Настолько хуёво с доверием? — тембр становится спокойным и манящим в эту дыру. Снова. Надя предпочитает не отвечать, ведь доверия даже собственная фигура у неё не вызывает. И пока она думает, его лицо, едва заметное в этой темноте, близится, сокращая расстояние. —Тебе? Доверять? — ровно произносит она, пока его пальцы аккуратно заправляют за ухо передние пряди, которые когда-то выбил ветер. Он смотрит пристально, пока она снова ненадолго закрывает глаза, и в этот момент его руки захватывают талию и тянут к себе, пока его тело резко соприкасается с диваном вплотную. Боков двигается сразу, но руки не убирает. По крайней мере, пока она не замечает этого. Её голова обессиленно утыкается в его грудь, но спустя секунды всё тело пытается вырваться из хватки. —Ты ебанулся? В этом отделе хоть капля субординации по отношению ко мне будет? — это выглядело не менее забавно, так как волосы закрывали лицо, а она колотила его руками, пытаясь вырваться и остаться такой же стальной стеной. —Да стой ты... — шепчет он, едва касаясь уха и поправляя её волосы. — Если будут новые фото, за нами хвост, поэтому полежи смирно хотя бы полчаса и постарайся не уснуть. — тот же холодный шёпот. Как она повелась? Дура. Снова это чувство безысходности. Чувство загнанности в собственные рамки. Его руки, несмотря на хитрый план, плотно устраиваются на тонкой талии, чуть спускаясь к бёдрам. —Боков, для идиотов, эта хуёвая идея не подразумевает твои блядские руки, либо убрал, либо будешь работать по три ночных подряд... - голос такой же сонный, но не менее грозный. Угроза насчёт такого графика действительно заставила задуматься, но теперь его пальцы трепали ткань футболки на её талии, плотно фиксируя её положение на собственном теле, а если быть точнее, то на животе. Диван маленький, и этот факт стал точкой невозврата. Её голова скатывается к его плечу. Такому же тёплому. Тёмные волосы щекочут мужскую шею, пока сознание отходит на второй план. Женские руки медленно и невесомо останавливаются на его плечах, пока ноги переплетаются в этой темноте. «Не усни». Он перестаёт думать, когда чувствует на своей шее горячее дыхание и вес той самой расслабленности. Тут уже становится без разницы. Руки не перестают поглаживать спину в унисон тихому, но главное ровному дыханию, а его голова склоняется в бок. Он козёл отпущения, но это клеймо настигнет его завтра.