Свои.

«Это было как смертный приговор: знать, что я никогда не смогу обнять тебя, никогда не смогу рассказать тебе, что же ты для меня значишь. »

Большой дом в центре Курортного освещался самыми дорогими фонарями. Походу, именно туда и уходили налоги жильцов и страдальцев. На улице потихоньку светало, но холод бил в лицо, а ощущение тепла будто бы и не существовало вовсе. Надя стремительно влетела в подъезд, ведь удача была явно на её стороне. Какая-то старушка выходила и пропустила их вперёд. Боков, сколько себя помнит, последний раз так бегал, когда сдавал вступительные для поступления. Последнее, о чём он думал, так это о предстоящем её поступке, ибо он и представить не мог, зачем им в такую рань идти к Валентине Ивановне. Но некие догадки были. Вот Надя со всей силы стучит в железную с гравировками дверь. Они ждут где-то минуты две перед тем, как ставни правосудия отворятся и выпустят нежданных гостей. Перед начальником отдела в ту же секунду появляется силуэт Дениса. Заспанный и мутный. — Мать дома? — сразу не церемонясь, спрашивает она, но в ответ только невдупляющий взгляд и мимолётный страх. Парень запрокидывает слегка голову и кратко кивает, уходя в дальний угол. Но её цель не он, по крайней мере пока. Пока её крыша на месте или же пока Боков в радиусе пары метров (к сожалению). Он был за справедливость так же, как и она. Но и справедливость то тоже у всех разная может быть. И почему-то Надя стала думать об этом именно сейчас. Боков был олицетворением слова "закон". Закон, против которого не попрёшь, ведь она пыталась. Пыталась уйти от этого края, но каждый раз отказывалась, мягко сброшенная на пропасть собственного сознания. И ей это пиздец как не нравилось, но она и тогда поняла, что как бы она ни двигала его, как бы и куда ни посылала, он рядом. Рядом, когда не надо, а когда, возможно, ей бы и нужно было чьё-то плечо, но это был бы точно не он. Не его рука, хотя именно эта его часть оказывается приравненной к дулу ледяного пистолета. Оставив прочие размышления, она вошла резко и бесцеремонно. Сейчас она была не начальником, соратником в этой амнистии, а самым настоящим законом, своим собственным. Её закон заключался в том, что люди не делились на чёрное и белое. Они делились на жертв и хищников, но не стоило забывать, что любой хищник может стать жертвой в самый неподходящий момент. Квартира Ивановны была наполнена запахом чего-то тяжёлого. То ли алкоголя, то ли парфюма, но самого дешёвого, зато дорогого. Хотя и это уже не факт. Надя относилась к ней больше нейтрально, но с особым холодом, а сейчас этот холод стал настоящей морозильной камерой, потому что для Нади сейчас законом являлись эти фотографии, которые сулили судьбу им обоим. К счастью или к досадному сожалению. Но тут её зоркий и холодный взгляд упал на эту горе-фигуру, которая всё это время пребывала в ожидании предстоящей проверки. Валентина Ивановна совершенно спокойно ходила по своему имению и делала вид, что ни к чему не причастна, хотя Надя сразу на неё и подумала. Кому нужны эти идиотские противоречия в виде фотографий? Честно, она сама себя уже за это стала ненавидеть. Просто не распространялась об этом, но этот исход был итогом её собственной слабости и доверия. Хотя слабость и доверие — это одна колода, так что Надя и не зарекалась особо. Она смотрела на Валентину проницательным взглядом, и пока та опомниться не успела, Райкина полным ходом пошла вперёд, закрывая дверь в одну из комнат, а параллельно затаскивая Валентину Ивановну. Это была её кухня, такая белая и пустая, что аж в глазах рябит. Впереди стоял стол и пара стульев. Она с размаху кладёт фото, которые разлетаются по столу, и становится напротив Валентины, которая, пятясь назад с просонья, садится на стул с распахнутыми глазами. — Значит так. Вот фото. Если это ты или твои подсосы — прекращай. Сейчас же. — Она пыталась не сказать лишнего в порыве самых неподходящих эмоций. Лишнего — так это того, что её охранника задушил посреди отдела. Если быть честной, то и Надю от этой мысли лишний раз передёргивало, но подставить саму себя она не смела. — И тебе доброе утро. А ты ли не забыла, с кем диалог ведёшь? — она выгнула брови и, потирая переносицу, произнесла. — И что за фото вообще? Только спустя какое-то время, когда та не дала ответа, взгляд женщины в лёгком халате упал на стол с теми самыми фотографиями. Надя уже знала, что она с ними сделает, стоило бы и ей эту участь принять, но суицид — это слишком легко, а так она их просто сожжёт. — Чего ты хочешь? — каждое слово с паузой и особой чёткостью, стоя напротив неё, произносит она. — Что тебе от меня, блять, нужно? Ивановна на это только тошно вздыхает. Надя в её глазах была совсем ещё девочкой, не в чём не смыслящей и ничего не понимающей. Хотя отчасти в самых потаённых углах, вдали от всех, это так и было. — Нужно, чтобы ты работала. Чтобы маньяка поймала и чтобы выборы состоялись. Всё это зависит от твоего чёртового отдела. Никто не будет голосовать, пока по улице разгуливает маньяк. Спасибо, что из отдела ещё никого не убили... И тут мир рухнул. Она не могла сказать и слова больше, не могла подтвердить эту страшную быль. Глаза на секунду потеряли точку опоры, и именно в этот момент... Издали в районе двери послышался хлопок удара чего-то тяжёлого о что-то другое такое же тяжёлое. Дверь со скрипом и большим размахом отворилась, и в дверном проёме появился боком. Вернее, часть его. И почему-то Надя даже не моргнула, глазом не повернувшись, сразу определила, что судьба её определена. На убой. — Потеряйся. — Чётко и сухо. В горле пересохло, а перед глазами встало его лицо. Того самого некогда охранника. Застывшее мёртвое выражение, некая эмоция, страх перед концом. Эта полоса, а потом касание чужой руки, только сейчас она была в реальности всего лишь на половину. — Чё? — Издали послышался недовольный мужской возглас. —Боков, закрой дверь с другой стороны, — чётко скомандовала она, но на своё же удивление через пару секунд после тяжёлого вздоха послышался удар двери. Надя сделала шаг ближе, и их взгляды с угрюмым лицом чиновницы встретились. —Надя, последний раз спрашиваю, что с тобой, блядь, происходит? Какого чёрта ты вынуждаешь меня откладывать собственную работу? — она подразумевала выборы. А Надя молча и стойко слушала. Слушала о том, что хруст переломленных костей слышала не только она, это заметно. Очень. А она даже не знала, что это бытие, подобное клетке, станет её собственной цитаделью на месяц. Месяц, а её жизнь каталась под откос. В итоге она прошла к столу, а затем к стулу. Села тяжело и неохотно, так будто никогда и не встанет вовсе. Её взгляд, казалось, пробил дыру в этом паркете. Она смотрела сквозь него и всё происходящее. —Со мной всё в порядке, но... — и она не успела договорить, так как оказалась перебитой. —Но при этом отдел разваливается, — Валентина Ивановна вздыхает, делая некое инвестиционное одолжение ей. — А всему виной... —Нет, — её ответ словно протест против всей цивилизации. — Вины ни чьей тут нет, подозреваемых море, но главный... — И она замолчала. Решила не провоцировать, но не испугалась, ни в коем случае. Это было бы глупо и несуразно, если бы она дала ход назад. —Мы это уже обсуждали, и к тому же фото тому подтверждение. Я знаю, что ты работу терять не хочешь, а я тоже буду в плюсе, но только тогда, когда ты, Надя, голову включишь, затуманенную прокуренной любовью. И в голову что-то больно ударило. Что? Любовь? Слово максимально детское и забытой. Не больше чем бред. Она не спит уже какие сутки нормально, а ей тут продолжают заливать. —Что? Это не так. Ты не будешь в плюсе, даже если маньяка не поймают, выборы рано или поздно пройдут и... —И ты уволишься по собственному желанию только потому, что связалась не пойми с кем, — трактует Валентина. —Я про отдел. Секунда тупого молчания длилась вечно, пока оставшиеся мозговые клетки выдавали оригинальный ответ Валентины Ивановны. — А я про тебя, — выговорила она, и снова тишина. Но не такая долгая. Надя вообще не думала, что это какая-то забота по её душу. Если она, конечно, имелась. Валентина Ивановна была человеком своенравным, пусть Райкина первые годы стилилась под неё, но потом просто забила, пусть та и была старше раза в два. — Значит, слушай сюда. Сейчас ты едешь домой и думаешь, как поймать эту заразу. Фото — последнее предупреждение, кто их делает, я не знаю, поэтому разбирайся с этим сама. Мне всё равно, но наш уговор, на который ты плюёшь не в первый раз... Блять. Нет. Она забыла и сделала отчаянный шаг раньше, чем её посетила трезвая и здравомыслящая мысль. Уговор. Хотя какая ей разница, к тому же в голове не раз крутились его слова о том, что кому не плевать на законы... только если это её моральный принцип. — Надя, ты понимаешь, что это служебный роман? — словно нож в спину, спрашивает она. Роман? Если удущение и курение одной на двоих — это романтика, то пусть так и будет. Из романтичного в этом всём примерно ничего. Потому что оба помешанные, и в этих отношениях был третий лишний (или не лишний). Работа. Чёртовы должности. — Это не так. Наши свидания — это места преступлений, и извини, но кроме общей цели поймать этого урода нас ничего не связывает. Ни-че-го. Слышишь? — кого она убеждала, больше себя или её, сама так и не поняла. В ответ на это чувственное отрицание действительности Валентина Ивановна только едко ухмыльнулась. Так что этот смешок был слышен по всей квартире. — Если бы это было так, то этот урод бы уже за решёткой сидел. Уверена, что я ничего не знаю? — она медленно встаёт и ведёт кончиком указательного пальца по краю стола, становясь напротив напряжённой фигуры. Что она может знать? То, что в отделе труп? То, что отдел может остаться без руководства? Что этой мрази известно? — Удиви. И та удивила. Не соврала. Блять. — Ты спишь с ним? Ну, в целом было ожидаемо... Надя сдерживает истерический смех, иначе бы накрылось её неумолимое спокойствие медным тазом. — Я быстрее в петлю залезу. Ну, вообще, если рассмотреть все варианты, то петля — это самый милосердный вариант из всех, а было их всего два. — Никогда не говори "никогда", Райкина. Знаешь, в целом мне плевать, но эти фото могут и на Москву выйти, а там уже разбираться никто не будет. У тебя три дня, чтобы поймать эту мразь. Поняла? Делай что хочешь, хоть вешайся, но поймай эту суку. И что она имеет? Запугивание Москвой. Но там только Валера, дай Бог, был, но ничего, подрочит и успокоится, руки в помощь, а ей от этого никакой выгоды. Хотя развести на дело можно было. Затем откуда-то взявшаяся петля. Снова Боков. И работа. Типичное содержание самого тупого диалога, она чувствовала эту деградацию. Спустя пару секунд Надя рывком поднимается, фото оставляет, как есть, у неё был кое-какой план, о котором она молчала. Но тайное всегда становится явным, так? Потом хлопок двери, но уже входной, и вот она стоит какие-то пять минут в подъезде. На том же этаже. Только этого недоразумения, которое под боком всегда, уже не было. А может, оно и к лучшему. Может, не бред это всё, а грязь ебаная? Может, у неё уже крыша едет и не может остановиться? Может.