Свои.

Не будет здесь цитаты. Идите.

Падающая тень отдела озарилась дневным светом быстрее, чем они до него добрались. Шли в полном молчании, потому что до этого злосчастного здания оставалось совсем немного. Совсем мало, чтобы осознать, в каком пиздеце они оба находятся. Да, именно оба. Она — потому что ответственность за систему, которая царит (но уже нет) в отделении, полностью на ней, а он — потому что втянул её в это гиперпространство, из которого выход был только через самих архангелов, вернее, его не было. Именно поэтому всё это происходило именно сейчас, тогда, когда лишнего шага сделать нельзя, иначе даже он может оказаться жалким концом этой истории. Вот у отдела уже стояла нехилая толпа. Раньше Надя думала, что пятьдесят человек — это мало, но сейчас это было ошибочное мнение. В это время боков уже тихонечко ускользнул за тихий угол, что было самым главным пунктом этого плана. Мужики стояли по форме, как в последний раз. От этого было и страшно, хотя по большей части ей было всё равно; это было единственное, что она хотела доказать, но сознание имело другое мнение на этот счёт. Как только начальство попало в их поле зрения, те как-то подозрительно затихли. Такого ещё никогда не было, ведь мужики — они ж как дети малые, всё им объяснять, а в этот раз что-то явно шло не так. Всё, блять, шло не так. — Хотела бы я назвать это утро добрым, но, увы, это не так, — начало напрягало, а она смотрела на отсутствие реакции. Небо затянулось тучами, и ветер трепал короткие пряди, неся их по разным сторонам, пока она неподвижно принимала весь удар на себя. — Сегодня у вас у всех выходной. Передайте своим, что с ночных пусть сразу по домам все. Мне отъехать надо, но завтра всё так же в штатном режиме, — про отъезд соврала, про завтра тоже, но что поделать-то? В ту же минуту послышались активные обсуждения, и они её касались, к сожалению, тоже. Она стояла и ждала, пока эта толпа начнёт расходиться, но пришлось отойти самой. Надя прошла к двери отдела, и как только её каблук переступил этот несчастный порог, дверь захлопнулась, и ключи провернулись не один раз.

***

Боков бежал, как мог, и старался всё сделать тихо в силу своих возможностей. Только вот всё это больше походило на какую-то нелегальную ерунду, по крайней мере, он так считал. Хотя сам же и предложил. Предложил, потому что хотелось чисто по-человечески помочь, а как тут поможешь? Только труп вывезти, и дело с концом, но, к сожалению, это в их случае не работало. Боков открыл дверь, предельно подгоняя машину. Да. Тупо. Мерзко. Но что поделать? Живых бояться нужно, а не мёртвых. Поэтому он добрался до этажа и, аккуратно подхватывая бездыханное тело в своих перчатках, потащил его к западному выходу, ну или же входу. Всё проходило как в тумане, будто он не в этом мире находился, но рано или поздно наступает стадия принятия, и она наступила как раз когда нужно было. Он сделал всё, как и было задумано, правда, везти труп на заднем сиденье — то ещё занятие, и поэтому он старался не смотреть в зеркала. Неважно, какие. Гнал так, что звук трения шины об асфальт был слышен даже в салоне. Только вот толку никакого не было. Он держал курс и параллельно думал. Это убийство портило всю картину. Не типажа, и первый убитый мужик, казалось грань перечёркнута. Однако Боков знал, что нужно что-то делать. А что? В одиночку он не вывезет, даже элементарно координация по городу — той Райкина занимается. Он в этом городе как ёлка в пустыне. Ни к лесу, ни к месту. Хотя место было, только вот оно ли его? К слову о работе, которую небезызвестным именем он обозвал, это всё было не к месту. Да и Райкина в последнее время ходила в подвешенном состоянии, знал он, что против них Ивановна идёт, только той, что остаётся? Правильно сделала, что сегодня пошла, только вот с делом действительно нужно было разбираться и как можно быстрее. Не выгодно этому животному двух следаков вокруг пальца водить, к тому же был вариант по связям через её мужа пробить. Только это значило одно: сдача с поличным, а затем смертный приговор, который именно она и приведёт в действие. Замкнутый круг. Боков понял, что терпеть давление этого немого, считай, мёртвого секрета он больше не мог, но и самоубийцей тоже не являлся. Он сразу понял, что Райкина — это не та, с кем можно на одну ночь или более того, продаваться она не собиралась, это стало ясно сразу. Но он не упускал возможности в жалкой шутке, ибо отказать своему эго приравнивалось к предательству. Вообще поначалу всё должно было закончиться на этом чёртовом отстранении, но потом случилась смерть Ершовой, которую застали её глаза во всей красе. И всё покатилось под откос. Хотя как бы любой другой поступил на его месте? Тем более он её не успокаивал, не давал веру на продолжение; к тому же она ей и не нужна была. Он просто был рядом, давая понять, что не одна она, что теперь этот ад вместе терпеть придётся. Вот так и существовали. Сейчас он ехал в морг один, потому что она сказала. Она говорила много, но в то же время и не говорила ничего. Иногда не нужно было говорить, чтобы понять, что ей было нужно. Он так и делал. Иногда говорил, иногда молчал, но всё подмечал, каждую деталь; можно сказать, это было как скрытое хобби, которое каралось мытьём полов, как он уже успел понять. Но подумать про полы не успел, как оказался на пороге морга. Долго он объяснял сотрудникам, что не убийца он и что благое дело делает, но всё оказалось бессмысленно, когда его завели в узкий кабинет два на два, где восседал заведующий моргом. Дурная комнатушка с густым до невозможности воздухом, настолько плотным и противным, что даже минутное нахождение там уже вызывало дискомфорт. Хотел сделать быстро, а получилось как всегда. Дядечка лет пятидесяти смотрел какую-то документацию. Казалось, что весь Курортный выезжает только за счёт этих бумажек. Он был одет в белый халат, который исполнял роль накидки на плотный шерстяной свитер. Так же частые залысины и прямоугольные заляпанные очки. Изначально он молчал, как и Боков, который стоял напротив, и только спустя десять минут тупого молчания прорехался хриплый и старческий голос. — Ты от Морозовой, чтоль? — не отрывая взгляда от бумажек, поинтересовался господин статного возраста. Боков выгнул бровь. На фамилии у него памяти почти не было, но представить себе кого-то он не мог. Тем более не знал, о ком речь. И только спустя пару минут напряжённого взрослого молчания заведующий опомнился. Он сморщил лицо и откинул руку. — Тьфу, Господи, как её там по девичеству-то? — сам себя спрашивал. А Боков всё больше и больше задавался вопросом, в ту ли дверь его насильно затащили. — Райкина она. Не от неё, — поправил, надеясь, что тот не настучит и не донесёт начальству о этой встрече. Мог ли он правду сказать? Или его уведомили ради приличия и за единственной, блять, надеждой уже выехала какая-нибудь группа, чтобы повязать и свесить ещё больше проблем. Он молчал. Молчал, а сердце бешено билось где-то в боку. — Дурака из меня не делай, вы что, и делаете, как трупы, ко мне месяц таскаете, мест нет, разрешения хоронить нет, следствие же идёт. И откуда мужик этот? — бурчал под нос мужчина. Боков стоял столбом, и это его бесило. Может, и к лучшему, что она не поехала? Вот уже с каждого угла трубили одно и то же: некудышные менты гоняются за тенью. Хотя мысли по делу у них были. Только вот слушать никто не хотел, а действия или любые попытки остановить этот апокалипсис нагло прерывали. И это тоже нагоняло на определённые мысли. — Да ничего не будет этой твоей, Господи, вообще обычно она сама у меня под дверью сидит, а сегодня ты на голову свалился, — продолжал недовольствовать главный. Боков вскинул две брови. С чего бы ей сидеть под дверями морга и вообще... что он сказал? — Не моя она и вообще это не в её компетенции, поэтому... — не успел он договорить, как перебили его нагло и бестактно. Вообще Боков тоже понятия не имел о том, что Надя на две ставки работает и мерится с Валерой. Тот идиот не ходил на вскрытия, а она делала наоборот больше, чем нужно. — Ц, нашёлся на мою голову, на заключение и иди. Скажешь своей, что асфиксия это, — имея в виду причину смерти, произнёс мужчина. — Да не моя она... — Да иди с Богом уже, — махнув рукой и вглядываясь в документы, произнёс он. Боков вышел и тихонько закрыл дверь, смятя в руках заключение; его здесь быть не должно, как и этого заключения. Курс был один — в отдел, к тому же за окном было темно. То ли из-за туч, то ли Боков слишком долго торчал.

***

Следующие пять часов прошли в полном небытии. Она закрыла отдел, занавесила шторы и прошла в кабинет. Почему-то по пути взгляд заострился на том самом месте, на котором полулёжа сидел её сотрудник. Она остановилась, огляделась, но быстро же повернулась. Перед глазами та же картина, что и утром. Тело бездыханное и некогда тёплое, теряющее это тепло. Каждый вдох ощущался самой тупой пыткой. Она шла к кабинету, где царил беспорядок; к слову, ничего не изменилось. Хлопок дверью был своеобразным спасением, но не надолго. Клонило в сон, но она знала: новая жертва — новый повод понять, что не её это дело, и Боков был прав. Она уже даже бороться с этим не хотела, и её всё устраивало, что оказалось намного страшнее какого-то бездействия. За окном постепенно темнело, и это время она каратала за документами и рабочим столом. Помимо работы в голову укладывались тысячи разных сценариев, о которых она даже подумать никогда не могла. Вот вроде уже конец. Вроде можно дать волю эмоциям и отпустить этот удушающий канат, но вместо этого взгляд в никуда. Спокойствие было её козырем ровно до того момента, пока это не перерасло в безразличие тугое и сухое. Бумажки были одинаковыми, но разными: где-то печать несуразная, где-то подпись, от которой руки ломит — рутина. В общем, только эта рутина не спасала больше. Глаза искали спокойствие, но вместо этого только лицо подчинённого своего собственного. Она уже предвкушала эти сплетни и вопли. «Скоро и до нас доберутся?» Ручка дёрнулась в руке, и от одной только мысли стало тошно. «Когда менты стали мясом для убийств?» Взгляд скользнул сначала в одну точку, потом в другую, но долго ни там, ни там не задержался. «Наши семьи тоже лягут скоро?» А ведь у этого охранника сейчас маленькая дочь шести лет. Он отец-одиночка, жена бросила, а его... твою мать. Глаза опустились на документы, чтобы продолжить, только спустя секунд пять она поняла, что весь взор застилает белёсая туманная пелена. Наверное, девочка эта с работы папу ждёт... но не придёт он больше, не вернётся. Голова её откинулась на спинку кресла, параллельно закрылись глаза, и она постаралась выдохнуть, но это только усугубило ситуацию. Этот выдох стал толчком куда-то не туда. И Надя сама не заметила, как часы пролетели, а она просто сидела и думала. Только мысли дошли до ненормальности. Такой, что даже кошмар на такое не способен. Вот снова на неё свалятся страдания детей. Снова она останется крайней. Снова эта пустота продолжит сжирать её изнутри, пока организм просто напросто не вырубится. Наступил ад, хотя для неё он и не заканчивался. Никогда не заканчивался, и вряд ли что-то изменится. Пусть Надя в судьбу и не верила, ибо как можно объяснить все эти людские страдания. Как итог — медленный, неосознанный, скорее робкий выход из-за своего стола и какая-то точка где-то в неизвестности. Последнее, о чём она думала, так это о том, что из-за этой тупой халатности человек лишился всего света, шанса жизни. Всего, мать твою. Это и стало частью этой никчёмной слабости. Она подошла к окну, закрывая шторы ещё плотнее, чем было до этого, и медленно села на пол, притягивая колени к себе ближе, тем самым создавая своеобразный щит. Только защищаться, кроме как от себя самой, ей было не от кого. Сначала она вновь ощущает это безмолвное давление на голову, затем, как по накатанной, звон, и этот звон равен отделению от всего мира. Это больно, наверное, она бы знала, если бы могла хоть что-то почувствовать. Но чувствовала только холод, и он был другим. Иным, не своим привычным, будто это её убили, и сейчас, вероятно, её тело вместе с душой лежит в морге с биркой на пальце. Лучше бы так и было, наверное, потому что каждый день для неё — своя смерть. Было тупо признать это перед кем-то или вообще кому-то, но всему своё время. И с каждой такой новой затёртой мыслью её уровень самобичевания повысился до предела, и вот, пересекая эту черту, по холодной щеке скатывается одинокая слеза. Падает куда-то: то ли на руку, то ли остаётся где-то на шее — неважно. Важно, что теперь это её клеймо. Её удар и её война, но это потом. Сейчас она не собиралась что-то делать. Даже просто быть было чем-то поистине тяжёлым. Чем-то дорогим, что было не по карману. И вот глаза уже становятся не барьером, а неким мостом. Солёная жидкость медленно и мучительно обволакивает лицо, но она смотрит чётко прямо, наблюдая, как тень того самого охранника ходит, но не охраняет уж точно.

***

Боков ехал дольше. Сначала заправка, потом объезд, да и в целом не планировал он возвращаться так рано. Потом понял, что Злобин отправил сообщение на пейджер, а тот игнорировал, но не специально, скорее, просто не в то время отправил. После морга его мировоззрение будто стало склоняться, и ему это не очень нравилось. Перестроить собственную систему казалось бредом, но и терпеть загруженную голову было нелегко. Всё же он решился на второй вариант — более выгодный, но не проще. Мысли заслоняли ясный разум, и иногда его машина петляла на дороге. Но, как итог, добраться живым до запасного выхода отдела ему удалось с трудом, но всё же. Оттуда он выносил тело сам. Как вспомнил, так и вздрогнул сразу же. На улице поднялся ветер, и быстро стемнело, что он даже опомниться не успел. И через каких-то пару минут полил дождь. Боков успел забежать и закрыть за собой дверь тихо, чтобы не шуметь лишний раз. Шума этого продажного ему и так хватало. Хотелось спокойствия и тишины. Но тут он внезапно вспоминает о том, что скомканное заключение в его кармане нужно передать. И, возможно, тогда его совесть исцелится, хотя это вряд ли. Он идёт неспеша по коридору, проходит то самое место, поднимается и доходит до двери. Тишина гробовая, просто, но открыто. Боков не стучит, да и не стучал никогда, открывает дверь и закрывает за собой сразу, затем делает пару шагов и останавливается. Дальше полнозабвенный переполненный эмоциональный шок. Он видит эту картину, впервые видит её посреди кабинета совсем одну. Шага сделать не осмеливается и уже принимает мысленные попытки слиться со стеной, но дополнением к этому снова вглядывается в детали. В красные влажные глаза и щеки, в колени подобранные, в руки, которые держат их, ожидая очередного нападения. А она только смотрит сквозь уставший взгляд, надеясь послать его, и вот мысли собираются, но вместо этого она выдаёт только единственную фразу полуохрипшим, надрывающимся от бессилия, дрожащим голосом: — Обними меня.