Свои.

«Дайте человеку всё, чего он желает, и в ту же минуту он почувствует, что это всё не есть всё.»

Холод, гуляющий по телу, трепетал и не один раз, всё потому что этот ебаный камень, который стоял у неё в горле, больно раскололся. Непонятно от чего это, наверное, страшнее самой ситуации. То ли от вернувшегося чувства вины, то ли просто от резкой смены собственного мышления. Коридор был недавно нанесённой травмой, ведь именно там, да и не только там, её преследовали все эти ужасы безвозмездной работы. Но преследовали её не только ужасы, как оказалось, хотя если брать метафоры или сравнения, то можно сказать, что он и являлся ужасом. Решение уйти было спонтанным и скомканным, таким, которое появляется каждый раз, когда дело доходит до какой-то близости, и неважно с кем. Хотя нет, блять, важно. Неважно скорее, какая именно эта близость — физическая или моральная. В этом плане реакция всегда была одна, независимо от человека рядом, и это тоже является проблемой — это рядом. Рядом обычно убийцы и маньяки с трупами, но он под эти категории не подходил, по крайней мере, пока что. Смысл своих действий она тоже не особо понимала, да и не собиралась, хотелось прийти к какому-то общему исходу, и этот исход будет ощущаться как то самое правильное решение. Поэтому, сделав гордый круг, дойдя до того самого места и развернувшись, она двинулась назад. Этот шаг был самым тяжёлым и увесистым, стоил ей многого. Можно сказать, стоил собственной взятки у самой себя. Но, уже подступая к кабинету, всё-таки поняла, что вышла только для того, чтобы не врезать ему по лицу, ибо такие спонтанные действия она любила разве что если они не были предусмотрены ею. Дверь слегка открылась и затем так же и закрылась с неким скрипом. Он сидел там же, в той же позе, не сдвинувшись с места. Теперь она была по ту сторону этого барьера, только войти гораздо сложнее, чем выбраться. Свет в кабинет пробивался через окно от старого, но яркого фонаря, который вот-вот через часа три должен был погаснуть и оставить их в утренней темноте. Надя молча прошла туда же, на ту же точку рядом с ним, но не близко. Вообще первоначальная цель выхода и визита — сигарета, а после уже всё остальное. Но сейчас это остальное не волновало, так как до того перехода через порог. Она опустилась где-то в полметра, а может, и ближе. Сначала это был тупой взгляд в противоположную стену, в которой совсем скоро появится заметная дыра. — Глаза закрой, — даже не смотрит на него, больше интуитивно парирует в этой ситуации или над ней. Эти слова заставляют пол уйти куда-то вниз, а они просто провалятся в эту бездну неосознанного. Боков смотрит на неё боковым зрением, но вместо желаемого объяснения он видит только острый профиль. Внутри всё замирает, чего ещё ему оставалось ждать и, может быть, даже хотеть? — Что? — знает, что толку от этого вопроса будет ровно столько, сколько и вопросов до. Но это не мешает ему всё так же удивиться, как и прежде. Он знает, что где-то внутри этот исход может быть самым правильным, но самым едким и ни капли не щадящим. Надя мельком смотрит на него, но в этом взгляде загорается что-то новое, то, чего явно ждать не стоило. Новая скрытая искра, как огонёк или мнимое осуждение подчинённого, хотя Бокова таким вряд ли можно наименовать. Она тяжело вздыхает, будто смирившись со всеми терзаниями, и поэтому повторяет, но с меньшей уверенностью. — Женя, блять, просто закрой глаза и по возможности не открывай. — Голос даже не дрогнул, чему она сама несказанно удивилась, но виду не подала. Боков так и подумал, что сейчас останется кинутым. Потом глаза откроет и увидит, что она ушла, чего ему сказать честно не хотелось. Было приятно, что есть человек, который может чувствовать то же самое в плане работы и не нужно объяснять все тяжкие моменты. Он это ценил и боялся, что есть ему ровня. Боялся, потому что такой ад сущий многим не по силам, и выживают десятки, а то и единицы. Но слушает. Медленно, боясь исхода, замирает и, ничего не говоря, закрывает веки, расслабляясь и чувствуя весь груз прошедшей жизни. И у неё есть три секунды, чтобы передумать, но именно эту мысль она оставляет на потом. Вероятно, это последнее, на что она может повлиять и повторить, поэтому в один момент её рука находит его напряжённую спину, а затем шею. Осторожно цепляется и тянет к себе, пока тот своего рода приказ выполняет без права на ошибку. Он понял не сразу, вернее, совсем не понял, пока тепло чужое, но знакомое, не завладело телом. Не чувствовал, пока губы тёплые не прикоснулись, не отрываясь. Сам не заметил, как оказался крайним в этой ловушке, не заметил, как ответил, и не понял, каким образом это что-то заставило его что нибудь почувствовать. Можно было предположить, что Райкина намеревается сделать что-то ужасное после этого, но думать не хотелось, к тому же она выше этого, но не выше него, что стало проблемой. Промежуток времени был успешно потерян, и, соответственно, Надя, для которой весь этот незаконный акт представлял собой пять секунд позора, на данный момент перерос в неопределённое ощущение тепла, которое с каждой секундой текло по телу, словно кровь в венах. И это было странно, это было странно с ним, и каждый неосознанный поступок перерастал в это. В этот акт бессилия перед собой и этим блядским ощущением пустоты, которое она проклинала уже слишком долго. Она знала, что конец близко, а ещё знала, что дальше этого никуда не зайдёт, хотя... Он не был тупым, но был более чем просвещённым, и если чего-то хотел, то добивался этого. Методы разные, но с ней работал только один — через хрупкое стеклянное доверие, ведь один её верный шаг, и всё. Поэтому его тёплые руки находят её спину в этой темноте за закрытыми глазами и тянут ближе. Пусть сидят они бок о бок, но это не мешает ему подхватить чужое тело и переместить ближе к себе. Он вытягивает ноги параллельно, не замечая того, как её колено упирается ему в торс. Вообще сейчас было трудно что-либо заметить, но последний козырь был в её рукаве. И именно сейчас хотелось наплевать на все собственные принципы и на цель этого действия, потому что тупо это и так делать нельзя. К тому же она знает правду, но от этого не легче. Пусть, вероятно, он её будет проклинать до самого увольнения, и вот почему... Его руки, которые резко становятся горячими, аккуратно перемещаются на её талию, придерживая, но даже это не останавливает тот поток мыслей, который буквально туманит ясный разум. Этот непрерывный поцелуй становится смертным приговором и договором с этой беспомощностью. Самой настоящей сделкой, итог которой останется незакрытым, но не один раз упомянутым. Её руки держатся за плечи, и одна скользит до шеи, извиняясь за всё, но только не за этот поступок. Руки слетают, а губы отстраняются, но его глаза всё так же закрыты. Лучше бы рабочие приказы так исполнял, думала она, смотря на него сейчас, параллельно поднимаясь с чужих ног и уходя дальше. — Полы тебя ждут, — монотонно и безэмоционально, будто ничего и не было вовсе, произносит она, направляясь к двери и закрывая её. — Сука ты, так не делается, блять! — возмущаясь, в след произносит он. Но догонять не решает. Зачем? Чтобы понять, что это было, ему и не надо. Начать связывать это с делом? Возможно. Пошла на опережение, но у этого были свои недостатки. Единственное, во что он верил, так это в то, что насчёт полов она пошутила. Честно, даже сил на то, чтобы злиться, не оставалось. Так же Боков надеялся, что она не собирается спрыгнуть с пятиэтажки, хотя сегодняшнее состояние оставляло желать лучшего всем. Но и ждать чего-то он не собирался (или кого-то), поэтому самое верное решение — свалить в закат. Сейчас Боков чувствовал себя тем самым пятнадцатилетним школьником, которому отказала старшеклассница. Но ему не отказывали, а он и не предлагал. Его кинули, хотя это тоже такое заявление, если вспомнить, с чего всё началось, к сожалению. Он решил забить и пойти в гостиницу поспать. Переворить всё. Голова ужасно болела, но когда двери отдела противно скрипнули, за углом показалась знакомая фигура. Худощавый силуэт, короткие волосы, ноги будто спички. Да. Он знал, но не понимал, что сегодня происходит. —Эй! — шепчет она ему. — Не пались. — И хватает его за ворот куртки. В рассветной утренней тени на него смотрит пара голубых глаз. Люба, о которой он уже успел позабыть, и, видимо, зря. Она выглядела обеспокоенной, и наряд её выглядел не таким, как обычно. Сейчас более сдержанный: чёрная кофта и штаны, свободные и тоже чёрные, на размер пять больше. — Следишь за мной? — Даже не здороваясь, говорит он. Не хотелось вспоминать то, что связано с этой персоной, ибо внутри всё переворачивается. — Да нужен ты мне что ли? — Яро, но очень тихо произнесла она, а затем, нервно оглядываясь, попыталась отойти дальше в тень. — Что происходит и почему так тихо? — Боков опирается на здание и склоняется к ней, а потом его глаза заметно расширяются. — Твоя? — Люба вздыхает, пока в руках красуется одна из знакомых ему фотографий. Та самая, сделанная из окна его номера, когда Надя ему и помогла. Только вот сейчас её мирно спящее лицо на его теле оказалось запечатлено в сжатой руке человека, с помощью которого Боков собирался избавиться от этого ощущения зависимости. — Блять, да вы сговорились нахуй? Откуда это? — Он её легонько к стене кидает и реакции ждёт, но вместо этого осознанность не более. — Не здесь. Тебе это вряд ли понравится. — Тон меняется, а Люба кивает в сторону своего дома.

***

Проходит минут десять. Это время нужно было переждать, и она знала, что останется одна. Знала, что это сработает и сыграет ей на руку. Знала, что поступок идиотский, но, тем не менее, рабочий. Эти минуты пришлось каратать на окне туалета. Обычно она там только курила, а ещё пространства много было, как и времени. Плюсом, слышимость хорошая: хлопок двери она услышала и уверенно почти сразу двинулась к кабинету, чтобы всё обдумать. Дорога ощущалась как липкая смола, как мёд, но не сладкий, а острый, будто лезвие ножа. Это ощущение сопровождалось дрожью в коленях, которую было невозможно контролировать. Голова была забита не тем, чем надо, но перед глазами ещё не раз всплывали те ледяные глаза. Это мёртвое холодное синее лицо — доказательство её вины. Но после увиденного всё это казалось бредом. Кабинет был погружён в дурную атмосферу, будто воздух отказывался просачиваться в здание. Несмотря на это, она замерла, двигаясь к окну, чтобы открыть его, но вместо этого вдали показалось что-то странное. Что-то, от чего где-то внутри больно и остро кольнуло. Окно она открыла, а сама притаилась за плотной шторой, как за щитом. Боков шёл уверенно, пока рядом не показался знакомый чёткий силуэт. Та, которой она когда-то помогла. И, к сожалению, Надя знала их поимённо. Она видела, как там тянет его за руку, и вот можно было выдохнуть — одной проблемой меньше, но внутри что-то не отпускало до одурения. Как тупо это ни было, но она была готова пойти на грех. Ей было плевать, с кем он и что, но с проститутками возиться — это низ низов. Хотя та и шутила, сама, как оказалось, не шутила. Штора оказалась сильно занавешенной, и окна уже не было видно, однако рука невольно тянулась к табелоному.