Свои.

«Look at the sky tonight, all of the stars have a reason.

A reason to shine, a reason like mine and I’m fallin’ to pieces.»

После этого диалога в кабинете ещё час стоял запах лютого табака. Он въедался в мебель, в одежду, в лёгкие. И ясно было, что другого исхода просто быть не может, да и она тоже особо ничего нового от него не ждала. Их взаимоотношения словно фазы какого-то лунного цикла. То жар, то холод, а иногда ебаная пустыня в дожде. Скорее последний поступок она сделала на зло и себе, и ему, потому что адекватного объяснения у неё попросту не нашлось, да и не искала она его. Голова болела, и, несмотря на выкуренную пачку сигарет, курить хотелось ещё больше. Настолько, что доходило до головокружения, а каждая новая затяжка была подобна обезболивающему. Сколько времени Надя провела в отделе, с того момента она не помнила. Помнила только то, как резко стала жечь рука, и то, как глаза нехотя бегали по его хмурому лицу. Она видела, как томный холодный вечер сменился леденящей ночью. И вот в половину двенадцатого она решила, что самым лучшим в её случае поступком будет просто пойти домой. Конечно, она рассчитывала на покой хотя бы домашний, не хотелось контактировать даже с собственными мыслями, не то что с Сашей или, ещё хуже, собственным будущим зятем. Блять. Как только мысли доходили до свадьбы и все неформальные разговоры ссылались туда же, Наде хотелось выйти в окно. Пусть это желание сопровождает её чуть ли не каждую минуту, но это особый аргумент. Надя помнила, как она выходила замуж, конечно, ей хотелось забыть обо всём этом и жить, как ни в чём не бывало, но прошлое — это часть каждого живого человека, а от себя не убежишь. Она пыталась, и ничего путного из этого не получилось. Ей просто повезло, что Морозов был порядочным мужчиной, а не барыгой с района. Может, поэтому у неё слишком завышенные ожидания от Дениса? Ведь Надя своим умом думала, когда расписалась в документе и фамилию брала, а тут Саша... ничего в жизни не смыслящая и обиженная на то, что все считают её изгоем. А Надя и не считала никогда. Да, недолюбили, но она же не стала самым конченным человеком, потому что на эту должность были кандидаты получше. Боков, например. Чего-чего, а такого открытого ножа в спину она от него не ждала... Эти слова словно удар под дых, будто раскалённый металл, который медленно и мучительно заливают в тело. Эта чёртова фраза ещё не раз преследовала её наедине со своими мыслями. Вернее, не так. Только этот момент и сопутствовал ей сегодня. Ей было всё равно на то, что он что-то знает о гибели Морозова. Ей было плевать на ситуацию в целом, только вот те материалы... Всё складывалось воедино. Убийство охранника для того, чтобы похитить ключ и достать нужные документы, а вместо них подбросить улики, чтобы напугать. Но вот ключи от отдела были всего у нескольких человек в городе. У Нади двое, и у Валентины Ивановны один экземпляр... блять. Ну не Ивановна же... И только потом голова стала лишь больше разрываться на части. Хватит. Улица встретила её тем же ледяным ветром: вроде город Южный, а осень как на севере. Но Надю это мало заботило, скорее факт, чтобы отвлечься, что тоже давалось с трудом. Вот та самая дверь её квартиры, дома как-никак. И... она была закрыта. Райкина как никогда за столько времени радовалась закрытой на ключ двери собственной квартиры, потому что это могло значить одно: дома никого нет. Вроде двенадцать ночи, и волноваться за сестру нужно, но у неё попросту не было сил. Не было сил заставить себя хоть что-то почувствовать, даже боль в теле притуплялась из-за дерьмового осознания. Из-за осознания того, что она промолчала, она терпела до последнего, и это ей не нравилось. Неужто стало отпускать, и теперь её боевая стена разгромлена стёрта в порошок? Разве что из-за неё самой. Тем не менее, стянув сапоги на каблуках и параллельно кинув сумку в другой угол, Надя прошла вглубь тёмной квартиры. Темнота и тишина, разбавляемая её дыханием, пустота. Она даже не соизволила включить свет или переодеться. Знала, что где-то там на подоконнике лежат последние две сигареты — надежда на спасение. Только вот руки не дотягиваются до предмета, как только ноги соприкасаются с твёрдым матрасом, она ложится полностью, не в силах поднять голову или даже посмотреть в сторону окна. Там улица холодная, а в центре гостиница — в гостинице Боков, замкнутый круг. Вроде и устаёшь ненавидеть человека, но он именно сейчас начинает оправдывать те злосчастные ярлыки, которые она повесила на него во время самой первой встречи. Очертание потолка начинает расплываться, когда веки беспомощно налипают на глаза, отзываясь болезненным напряжением. Ощущение сна накатывает с каждой секундой всё сильнее и сильнее, пока последняя волна усталости не ударяется о её сознание.

***

Внутри холодно, но снаружи не лучше. Какое-то мгновение теряется среди тяжёлого быта. Всё как всегда — так же уныло и серо. Дождь за окном сильно бьёт о ледяное заляпанное стекло. Кабинет превращается в груду невыполненных задач. Неподъёмная рутина накрывает с головой, и рука с канцелярией с грохотом падает на стол. Глаза видят лишь мелкую непроглядную пелену с пылью, больше ничего. Холод бьёт по щекам. Откуда-то из-за закрытой на замок двери доносится шум. Каждое движение отзывается в теле ноющей и колющей болью. Она встаёт, чтобы открыть ту самую дверь, не сразу получается, ведь ручка в чём-то липком и красном выскальзывает из тонких пальцев. И вот, спустя пару тупых попыток терзания раскалённого металла, дверь открывается. На полу тонкая струйка и капли крови. Видно, свежие. Запах металла больно впивается в кожу, давая возможность прочувствовать всю "прелесть" данного ада. Взгляд фокусируется не сразу, но когда это происходит, время замирает. Кровь вдоль и поперёк размазана по полу и ведёт к её владельцу на том месте, где когда-то лежал охранник — Боков. Холод не отпускал, но духота встала в дуэль между ленящим воздухом. Дальше она не смогла сделать и шага вперёд. Смотрела издалека, не в силах отвести взгляд от его изуродованного тела. В районе левой стороны, там, где рёбра, располагался след удара недавно гремевшего пистолета. Тот самый шум. Шум, который оглушал, уверяя остановиться. Совесть что ли... Но она продолжала смотреть на кровавые подтёки, которые впились в его острое лицо, как влитые, только сделать ничего не смогла от того, что горло будто сковало тяжёлой жёсткой проволокой, ограничивая доступ кислороду. Эти минуты словно вечность в аду. Этот минутный страх за него и страх той реальности медленно заказывали её, пока шея, сдавленная болезненным спазмом, оставалась напротив него. Секунда. По телу мельком проносится жар, перемешанный с холодом. Ещё секунда. Хлопок изнутри заставляет повернуться и больно опуститься на кровавый пол, пока сознание приходит в норму.

***

В квартире по-прежнему холодно, но одиночество обрывается, когда на пороге коридора появляется Саша. Надя резко подрывается, хватаясь за собственное горло, которое всё так же болит и саднит. Странно. Дыхание становится настоящим врагом, а не союзником. Каждый вдох — пытка, а каждая попытка остановить бездонное дыхание словно та самая проволка, которая с каждой секундой затягивается всё сильнее. Перед глазами тот же силуэт, а в ушах больной звон, и через эту призму душераздирающего звука откуда-то доносится голос сестры. Глаза слезятся непонятно от чего. Это же не то, о чём она подумала в первую очередь. Нет, не оно. Бред и всё. Действительно, по щеке скатывается пара слезинок холодных и, блять, совсем не подходящих к ситуации. Она отрывает руку от горячей шеи и смотрит в дверной проём, где резко загорается свет. Надя встаёт и, шатаясь, идёт к выходу из тёмной комнаты, параллельно вглядываясь в собственное отражение на мебели. Снова вырубилась в рабочем. Дебильная привычка, но что делать, когда сил даже для того, чтобы переодеться, не остаётся? Вот и она не знала, когда остановилась напротив сестры. Саша была довольно весёлой и открытой. Во всех смыслах этого слова. Топик на тонких лямках, короткие шорты поверх карбоновых колготок, которые явно повидали многое, судя по стрелкам на них. Затем сапоги до колена, которые она усердно пыталась снять. Лицо было в тонне косметики, и Надю было бы трудно удивить, но этому даже она удивилась. Давненько Райкина сестру такой не видела, вернее, никогда, и стоило бы бить тревогу, но вместо этого только: — Иди на кухню, надо поговорить, — на выдохе с той же хрипотой произнесла она. Затем поняла, что даже слова даются очень тяжело, будто что-то стягивает и вдавливает. В последний раз она испытывала такое, когда Боков маленько приложил свои пальцы к её шее, пытаясь показать свой нрав, и вот сегодня. Так же голос хрипел, но это было больно, настолько, что даже с простудой сравнить нельзя. Только опустив это, Надя первой пришла на кухню и села на стул, положив одну руку перед собой. Мятая рубашка, уставшее лицо и напряжённые плечи с пустым взглядом. Она была в ожидании чего-то и начала жалеть, но нужно было поставить все точки над «и». Саша пришла спустя минут пять, так же шатаясь и ухмыляясь. Девушка размашисто села на стул по другую сторону стола и уставилась на задумчивое лицо сестры. Надя же, постукивая подушечками пальцев о поверхность стола, не поднимая взгляда, начала говорить. — Ты пьяна? — вопрос в лоб, ибо не планировала она после такой эмоциональной встряски вести беседу с нетрезвой сестрой. — Нет, — не думая, ответила Саша. — Отлично, — серьёзно подытожила Надя, пока девушка напротив пожирала её глазами. Напряжённую тишину разрезал до боли сдавленный выдох. — Ты знаешь, какая ситуация в городе, — она смотрела на белоснежную скатерть, пока горло продолжало пульсировать. — Ты знаешь, как мне тяжело. — Это было мягко сказано, да и вряд ли Саша понимала всю масштабность проблемы. — Вопрос: почему ты меня не слышишь? Саша поднимает взгляд и распознаёт его, ударяясь ресницами о веко. Напряжение становится частью комнаты. —Что ты этим хочешь сказать... ты меня тоже не слышишь, и что? — она криво улыбается, чтобы смягчить оборот. Надя лишь вздыхает, глаза предательски размывают картинку, дезориентируя её. — Я хочу сказать, что если ещё раз ты будешь шляться где попало, я... — голос затихает, когда её твёрдо и резко перебивают. — Что? Позвонишь папе? — фраза была сказана с тонной сарказма, ведь обе знали, что рассказать что-то покойникам — задача не из лёгких. Райкина на пару секунд закрывает глаза, надеясь, что это продолжение того кошмара, и сейчас она проснётся в собственном кабинете за столом с грудой неразобранных бумаг. — Нет, не позвоню. — голос совсем срывается, от чего-то она несколько раз кашляет. — Оштрафую и закрою в обезьяннике до выяснения обстоятельств. Саша самодовольно закатывает глаза, давая понять, что она не маленькая и имеет право на личную жизнь, как и все, но не тогда, когда в городе уже месяц орудует маньяк. — Надя... Денис не маньяк. — делая паузу через каждое слово, произносит она, заглядывая той в чёрные глаза, дабы достучаться до её рассудка. — Он... — Что? Все подозрения на нём. Я не допущу, чтобы тебя нашли изнасилованной и закопанной на окраине города, блять. — она смотрит на неё, а в глазах даже нет намёка на страх. — А Бокову своему ты это доложила? Денис... Денис... я бы сказала, что ты больше смахиваешь на маньяка. — девушка собирает руки и скрещивает их на груди как знак протеста. Не, ну Надя знала, что в последнее время выглядит не очень, но сравнение с маньяком такое было впервые. — Если бы я была маньяком, то убила бы тебя в первую очередь. — так же собирая и скрещивая руки, произнесла Надя. — А Денис не убил! Всё! — та разводит конечности в стороны, чтобы показать такую простую суть ответа, но в итоге — холодный взгляд. —Это не снимает с него подозрений, и ты будешь дома сидеть, поняла меня? — голос уставший до невозможности, глаза красные и полузакрытые, а в голове неимоверная боль и желание закончить этот бредовый диалог. Саша скалится и снова вздыхает, смотря на силуэт сестры, которая вот-вот застрелит её быстрее, чем Денис, которого все так яро подозревают. —А ты мне мать, чтобы указывать?! — она повышает голос, как только можно. — Ты только на бумажке, и то как опекун, не больше! Я тебя не просила об этом, могла бы валить со своим Игорем подальше отсюда, ой... — она театрально разводит руками и делает паузу. — Извините, Надежда Семёновна... только вот где сейчас Игорь? Там, где вся наша родословная, а по чьей вине? — снова пауза и вопросительный взгляд. — Мм, вы же не знаете слова "вина"... Надя встаёт резко, несмотря на боль, на шатающиеся ноги, которые вот-вот провалятся сквозь пол. Она идёт к Саше, которая в своё время тоже поднялась, и вот момент пощёчины. Резко и так, что Саша отшатывается от неё к столешнице. Потом взгляд испуганный, смотрит так, будто та на такое не способна, как оказалось, способна... —Ты же мент, точно, чего это я... — та хватается рукой за богровую щеку, не отрывая взгляда от острого силуэта. — Тебе ж не привыкать людей пытать, а может, и убивать... — Саша дышит тяжело, но стоит на своём. — Скольких ты людей уже убила, а? Надь? Перед глазами картинка плывёт, а время замирает, и слышит она только собственное сердцебиение, которое совершенно не идёт в такт с дыханием. —Папу? — вздох. — Маму? — тот же взгляд. — Игоря будем считать? Круто, наверное, жизнь себе перечеркнуть парой поступков? Правду, наверное, говорили: если бы не Морозов, то где бы... И дальше всё как в тумане. Она не помнила, как ударила её куда-то в ребро, не помнила хлопок двери. Не помнила, как сама оказалась на полу, прижатой к стене собственными мыслями и нехваткой воздуха. А ей его сегодня вообще будет хватать? Почему-то в голове резко всплывает последовательность снов и кошмаров, но поток раздумий редко прекращается, когда звон в ушах и тишину разрезает звонок телефона. Далеко ходить не надо: Надя его трясущейся рукой поднимает и ничего не говорит, слушает только пока в трубке шум и суета какая-то. «—Надежда Семёновна, тут кошмар какой-то!» Действительно, только кошмара ей сейчас очередного не хватало, она их каждую ночь без звонков видит. Надя слушала голос молодого парня, практику у них проходит. «—В общем... я не знаю, как объяснить, но здесь Боков ходит и орёт на всех.» Блять. Кошмар и Боков прям синонимы. Где орёт — ей было плевать. «Надежда Семёновна....?» —Да, тут я, говори... - она открывает глаза и смотрит на время: час ночи. Приехали, сука. «—Адрес вам вышлю, но здесь труп, две девушки...» Связь обрывалась, и из всего этого адского разговора она услышала только грозные крики Бокова на фоне.