Свои.

Без комментариев. Читайте на свой страх и риск, я писала с закрытыми глазами, имейте ввиду.

«Ошибка прокуратуры». Именно так его обозначил собственный начальник, хотя даже эта рабочая грань субординации, к которой они так и не пришли, стиралась слишком быстро. Половина второго. Улицы Курортного в очередной раз встречали вечный холод и тьму, которая отходила на задний план из-за искусственного света фонарей. Тёмный свет отталкивался от мокрого асфальта, на который ступила Надина нога. Она осмотрелась, и пока Боков тупил, первая и несчастная мысль — бежать. Бежать, куда глаза глядят, потому что для неё потеря достоинства хуже самого страшного кошмара. Не собиралась она так легко сдаваться ему на руки, пусть и по счастливой для него случайности оказалась в этой чёртовой машине с курсом на гостиницу. Дело было даже не в том, что Боков какой-то не такой, хотя в основном это тоже, но и Надя не маленькая девочка, понимала всё, а хуже моралей и подъёбов про то, как та место начальника получила, могло быть только то, что Райкина даже вслух боялась произнести. Сколько бы они ни кидали друг в друга эти стрелки по поводу личной жизни и прочего, Надя боялась только одного. Снова оказаться кинутой и использованной, так как сама находилась в отношениях с работой. И эти отношения, уж поверьте, не были обоюдными. Но, к счастью, сегодня хоть что-то сыграло ей на руку, а именно тупость Бокова. Повернув голову в самый тёмный угол за гостиницей, она рванула туда так, будто её собираются убить. Не, ну а кто знает, что там у этого московского опера на уме? Вот и Надя не знала. Не знала, чего ожидать от него и какой выходки ждать, ведь слова про то, что она ему ответит, пошатнули её спокойствие. Первые шаги, которые он не заметил, были мутными, и только после переросли в уверенный бег. Ей было плевать, что там: то ли кусты, то ли пропасть какая-то, но в тот номер она не вернётся. Женя же, как только закрыл машину на ключ, сразу заметил что-то неладное, а именно отсутствие своей горе-коллеги по несчастью. Боков кинулся туда с каким-то несвязным матом. Он бежал в ту самую сторону и сам не понимал, зачем. Зачем он бежит за ней, что ему даст её присутствие рядом? Хотя нет, была ещё одна веская причина этих ничем не обоснованных догонялок. Он рассказал ей про Дениса, а недавно они вытащили Любу. Что придёт этому идиоту в его идиотскую голову? Пусть и не доказано, что это будущий зять Надин, но рисковать ей Боков не мог, хотя бы потому, что отдел бы остался без начальства, а всё свалили бы на святого Евгения. Он бежал в разы быстрее неё, но удача была не на его стороне, ибо расстояние по времени портило всю картину. Там, где бежала Надя, не было даже тропинки. Какой-то лесок, кусты с разными цветами и мёрзлая трава под сапогами. Тело болело, и конечности выкручивало, но она ни на секунду не рисковала, пока сзади её локтя не коснулись чьи-то крепкие пальцы. — Блять, нет! — не оглядываясь назад, пыталась вырваться она. Лучше бы это был маньяк, чем Боков — последняя мысль перед тем, как её хватает вторая рука. — Да сука, стой ты... — Боков и не думал, что в такой, как казалось бы, маленькой девушке может умещаться столько неимоверной силы и упорства. Пусть он и держал её как в последний раз, а она всё пыталась оторваться, но его руки впились в предплечье, как самый крепкий металл. — Пошёл... — она пихает его локтём так сильно, как только может, параллельно посылая. — Нахуй. — Боков корчится от удара, но не отступает, хотя даёт ей фору убежать снова. Надя же, как только появляется возможность, вновь пускается в бег, только сзади на неё буквально напрыгивает силуэт, хватая её за плечи, и оба валятся на холодную землю. Резкая щемящая боль в локте и коленях пронзает и без того замученное тело. — Сука... — произносит Надя сквозь зубы, пока до её разума медленно доходит осознание ситуации. Перед своими глазами она видит его лицо, которое явно восторга от ситуации не испытывает. Он держит её двумя руками, опираясь на холодную землю, почти что нависая над ней. — Блять! Всё, пусти меня. — Пытаясь произнести каждое слово с тем же спокойствием. —Значит так, блять, — он выдыхает и переводит дух, смотря на свежие порезы от осколков. — Я тебя отпускаю, а ты... — он запинается от напора пристально смотрящих карих глаз напротив. — Ты только попробуй, блять, убежать... поняла? — он тяжело дышит, потому что такой резкой пробежки у него не было давно, так ещё и с таким, как ему казалось, финалом. В ответ только немой кивок и уверенный взгляд. Боков потихоньку встаёт, отряхиваясь от омертвевшей листвы, потом трёт лицо, но Надя поднимается быстрее, хотя чувство колющей боли в коленях даёт понять, что далеко она не убежит. Но ей удаётся сделать только два больших шага от него, и сразу чужое тело будто приковывается к её спине. — И как теперь женщинам верить вообще...? — задаёт риторический вопрос сам себе, пока на фоне слышится всё недовольство Райкиной. Он даже не знал, что эта персона знает такие матерные выражения, надо бы записать, думал он, когда хватал её за руки и скрещивал их, заводя за спину, тем самым обездвиживая её. — Сука! — она буквально остаётся ни с чем, когда видит его снизу вверх. — Чтоб тебя! Гандон! — не переставая упираться ногами в землю, произносит она, хрипя, пока тот поднимает обездвиженное тело. Боков хватает её, держа скрещенные руки спереди, заведённые за спину, и ведёт вперёд к выходу из этого недо-леса, пока на него обрушивается шквал матов. — Да успокойся ты, ничего я тебе не сделаю, — сжимая руки сильнее, отвечает он тем несвязным ругательствам со стороны. Кто бы мог подумать, что в два ночи начальник отдела милиции будет убегать от собственного подчинённого в кусты неизвестного происхождения. — Я тебя посажу! — возмущается Надя, хватая ртом воздух, пока тот буквально тащит её в гостиницу. Если не знать всей ситуации, то можно не то подумать, слава богу, что улицы в такое время пустовали. — Да ради Бога, — отмазывается Женя, одной рукой открывая роскошную дверь центрального входа.

***

Минут двадцать Боков объяснял женщине на регистрации, что всё в порядке и никого спасать не нужно, потому что вид этих двоих оставлял желать лучшего. Райкина, у которой на руках живого места нет, кроме рубашки, где тоже проглядываются капли крови и свежей грязи. Туда же лицо, которое словно козырь в этой игре. Разбитая щека с нижней губой во время падения и миллион слов о том, как она его ненавидит. Или вот Боков, к примеру, который стоял как на помине. Счесанный локоть, расцарапанная шея, грязная футболка и взгляд такой, будто он и есть тот самый маньяк. Потом всё дошло до того, что та сотрудница гостиницы начала грозиться полицией ровно до того момента, пока Райкина трясущейся от боли рукой и с серьёзным лицом не показала чистое, словно из стали, пережитое Вторую мировую удостоверение. Женщина долго смотрела сначала на Надю, которая еле стояла, потом на фото, которое расположилось на одной из сторон удостоверения. Там, конечно, не одно лицо, пусть у Нади и волосы на фотографии длиннее и взгляд не такой убитый, но сейчас объяснять всё было слишком поздно. Когда сотрудница кивнула, тем самым пропуская их и кладя телефон на место, Райкина мельком кивнула в сторону Бокова, обозначая его как собственность. Надя дождалась, пока Боков пойдёт первым, но тот поглядывал на неё чуть ли не каждую секунду, боясь, что она снова убежит. Только вот надины мечты о свободе разбились о жёсткие реалии и землю, к которой приложились её колени и локти благодаря Бокову. Тот сам выглядел не лучше, потому что шёл, едва похрамывая, но её это волновало меньше всего. Момент входа в его номер она, кажется, запомнит надолго. Была она там и до этого, но этот раз ощущался как-то по-особенному. Когда ключи проворачивались, противно треща, она пыталась отделиться от реальности. К сожалению, та попытка побега, на плодовитые результаты которой она так рассчитывала, не принесла, и пришлось ей смириться с тем, что быть пустым местом — это призвание. Боков как истинный джентльмен пропустил её вперёд, при этом закрывая дверь на два оборота ключа, за что Надя знатно на него покосилась. И ведь у неё не было даже оружия против него. Ни пистолета, ни ножа, ничего, даже в рукопашном бою она бы сдалась первой, потому что он её на голову выше, если ей придётся находиться рядом без каблуков. Затем Боков едва задел её плечом, которое ныло после ночного приключения. Он даже за маньяками так не гонялся, как за женщиной, которая по должности и то выше него на три головы. Она наблюдала за тем, как Боков, не церемонясь, скидывал бомбер в дальний угол в уже обжитом номере. Но, к слову, было чисто и убрано, только весь номер буквально был пропитан ароматом его духов, или же ей просто казалось. Казалось много чего. Например, та хвалёная доблесть и восхваление законов, не раз в передачах с его участием упоминали именно это, но она сама удостоверилась, что Боков от законов был далёк. Единственный закон, которому тот следовал, — его собственный. Ему было плевать на всё и всех, кроме него самого, но почему-то именно её угораздило быть в этом номере в нерабочее время. Надин взгляд скользил по дорогой мебели, но она, словно вкопанная статуя, стояла возле двери, надеясь, что та магическим образом откроется и ей выпадет счастливый билет хотя бы в отдел. Боков пару раз про себя усмехнулся, когда краем глаза подмечал её намеренное желание доказать, что под кого прогибаться она не собирается, а ей и не надо было. Поэтому спустя десять минут бесцельного хождения по номеру, отводя взгляд, надеясь, что та забьёт и сядет, он остановился возле стены, которая делила номер на две части, и сказал: — Ты всю ночь стоять здесь собралась? — смотря на неё с серьёзной ухмылкой произнёс Боков, пока у той в голове проносилось одно: «Всю ночь?» Как один чёртов час превратился в суточное пребывание в его номере с его же, блин, компанией? Надю такой расклад событий, естественно, не устраивал, но и деваться ей было некуда. Глаза уставшие и сонные расширились от резкого и болезненного осознания. Ночь с ним. В его владениях. Так её ещё не оскверняли разве что на сырую землю. — Блять... — вздыхает он и делает шаг к ней. — Мы просто переждём время... клянусь, и в семь утра ровно ты уедешь куда тебе там надо. — Он пытался говорить спокойно и рассудительно только для того, чтобы ей стало спокойнее, и она хотя бы прошла дальше. Вообще Боков впервые видел ту, которая на него не вешалась и не напрашивалась на случайное нахождение в его номере, потому что она бежала оттуда так, что он неохотно участвовал в этой внезапной авантюре. Пока он выжидал время, чтобы закончить с речью, параллельно наблюдал за реакцией. Она была похожа на комок нервов, к которому даже прикасаться было опасно. За осуждающим взглядом стояло непонимание смысла её нахождения здесь и страх, хотя казалось бы, за что переживать, но после всех ссор хотелось быть один на один с собой, а не с кем-то, так ещё и с работы после очередного убийства. — Надя, блять... я не хочу, чтобы какое-то животное затащило тебя в кусты и убило там же или вообще хуже. — Он произносил это как вынужденную фразу, которую заставили выучить к первому уроку. Но в её голове это выглядело немного иначе. — Ты... — начала она, вжимаясь в собственное тело руками. Боков закатил глаза и принялся тереть лицо руками. — Что я? — тяжело вздыхает он, но не отступает. Надя ждёт пару секунд, формулируя мысль, пока тот пялит на неё с таким лицом, как на допросе. — Ты же первый меня в кусты затащил. Боков хмурится, понимая, что та ему эту ситуацию будет припоминать очень долго, хотя досталось всем. — Да блять, потому что нехуй бежать... — и он остановился. Не хотелось гнать на неё ещё больше, к тому же, отпустив её с Ваней, возможно, что этих тупых травм бы и не было, потому что их взаимоотношения — это сплошная травма. Надя же решила промолчать. Зачем подливать масло в огонь, когда на его месте и без того скоро начнётся пожар? Боков принялся и дальше ходить из угла в угол, имитируя занятость чем-то особо важным, а Райкина, переступая через себя, сделала эти заветные шаги и села на самый край кровати. Колени болели, как и локоть, но вот чувствительность вернулась, и те осколочные порезы от стекла стали сильно печь, краснея на коже. Без того болела поясница и голова, вообще она ощущала себя так всегда, когда дольше недели не принимала обезболивающее. К её метеозависимости добавлялись кучи факторов, от которых иной раз хотелось выйти в окно, но она их молча терпела и ждала, пока полегчает. Только в этот раз почему-то не легчало: то ли потому, что Боков находился в радиусе одного метра слишком долго, то ли это хроническое чувство усталости так сказывалось на ней. Расслабиться она вовсе не могла, осознавая, что пару часов назад, возможно, встретилась с тем самым животным, пока её сестра снова непонятно где. Единственное, что чуть помогло отвлечься, так это боль и понимание, что Саша — девочка взрослая и самостоятельная. Как бы в отдел весточка о новом убийстве не пришла... Боков в это время смотрелся прямо в зеркало в ванной. Комната два на два, и ему хватало. Хватало, чтобы понять, что всё это реальность, к счастью или сожалению. Он упёрся руками в края раковины, смотрясь в собственное отражение. Он не понимал, что дальше. С одной стороны, правильно поступает, а с другой — всё это не совпадает с её волевыми принципами, о которых буквально написано на первых страницах Конституции. В итоге решение пришло само и ненавязчиво. Он вышел из комнаты, слегка хлопнув дверью, и его след почти сразу простыл, когда Боков оказался в метре от неё. — В общем, перемирие предлагаю, — начал он, пытаясь максимально казаться собранным. — Я тебе вещи дам, переоденешься, а дальше посмотрим. Надю такой вариант тоже не устраивал, и это читалось прямо у неё на лбу. Женщина вопросительно выгнула бровь, ожидая продолжения монолога, но быстро поняла, что это всё. Конец её личности. — Насчёт перемирия нет, и насчёт вещей тоже нет, и даже насчёт "посмотрим"... - тут же она оказалась перебитой. — Во-первых, это не вопрос, а утверждение. Во-вторых, хочешь, чтобы я сам тебя переодел? И та в продолжении не нуждалась. Закатывая глаза, хромая и параллельно тихо ругаясь вслух, она пошла туда, откуда недавно вышел Боков. — Хуй тебе, понял? - остановившись перед ним, произнесла она и только после хлопнула дверью. Женя другого и не ожидал, скорее этот жест больше значил, что с ней всё совершенно в порядке, и это не могло не радовать. Боков тут же двинулся искать в своём шкафу, который тот оформил под себя, чистую одежду. Все размеры были бы на неё велики, но ничего меньше он не нашёл. Всё же он взял чёрную футболку и шорты на завязках. Он всё аккуратно сложил и передал ей через еле заметную щель в дверном проёме, а дальше принялся ждать, но не просто стоять, а пройти в уголок, где была своеобразная кухня. Надя не переставала материться даже про себя, потому что эмоции переполняли, а набить ещё несколько синяков ей не хотелось. Аккуратно растёгивая когда-то белую рубашку, которая словно приросла к телу, та смотрела на своё тело в то же зеркало, параллельно поправляя лямки топа. Затем, вглядываясь в нанесённый ущерб, она заметила, что локти были почти намертво стёрты, а на рубашке виднелось смешанное с грязью кровавое пятно. Весело, однако. Затем кисти рук и костяшки были непосредственно разбиты о стекло; сказать, что сильно болело, нет, просто выглядело очень специфично на теле хрупкой девушки, которая носит звание начальника. За это можно было бы и проклясть Бокова, но сил на перепалку не осталось, а она знала, что тот что-то ещё выкинет, поэтому надо быть готовой в любом случае. Она быстро переделась, натягивая сначала футболку на размер семь больше её самой, затем шорты, которые пришлось намертво завязать, и то они свисали на талии. Надя лёгким движением руки открыла кран, и оттуда с большим напором полилась холодная вода. Едва намокли её руки, она провела ими по лицу, и порезы чуть закровили, создавая ощущение жара и холода одновременно. Волосы у лица стали мокрыми, но даже сейчас она смотрела на себя с той же уверенностью. Боков метался от шкафа к шкафу, и спустя пару минут в его руках красовалась бутылка отечественного алкоголя. Он нёс её к самому ближнему столу, где уже стояли два прозрачных стакана. Нужно было коротать это время, и в компании водки, которую оба недолюбливали, стало быть, проще. Проще не стало, потому что Надя верила, что у неё получится остаться незамеченной, выходя в его вещах из его, блять, ванной. Боков смотрел на это зрелище под другим углом. Шорты открыли вид на ноги, но в частности на колени, которые также были оббиты о поверхность. Туда же локти и руки. — Глаза не выпадут? — поинтересовалась она, прижимая руки к телу так крепко, насколько это возможно. Боков на секунду затупил, а потом только понял, как это всё выглядит с другой стороны. Он чувствовал себя школьником, которого насильно заперли со старшеклассницей, которая вот-вот будет выпускаться. Только это было тупо, он ощущал себя на классе четвёртом, и это отнимало всю уверенность, которая и без этих тупых метафор утекала из рук, как жидкий песок. — Что? — сам не понял, зачем переспросил. — Действительно... — она села к нему чуть ли не спиной в полоборота. — Хватит пялиться, говорю, тебе не идёт. Колени пришлось подогнуть, и от этого силуэт едва склонился от резкой больной иглы, которая вонзилась в тело. Женя сам решил не отвечать, и пока контроль над ситуацией всё ещё был в его руках, он стал действовать. Зная, сколько правил и принципов нарушает, Боков не отступал, даже несмотря на то, что сам может стать жертвой. Он резким движением поднялся с кровати и перешёл на другую сторону, там, где как раз расположился стол с алкоголем. Затем Боков подошёл к комоду и стал старательно что-то искать. Это что-то подразумевало бинты, и, к сожалению, он так и не обзавёлся перекисью, хотя само время твердило, что стоило бы уже. Ладно, хер с ней, подумал он и двинулся назад к кровати, пока Надя смотрела на него так, будто вообще впервые видит. Он сжал бинт и оторвал приличный кусок, сматывая его вокруг пальцев, а после пропитывая алкоголем. — Ты ебанулся? — выгибая бровь, поинтересовалась она, готовясь к очередному побегу куда-то в сторону. Боков игнорировал её, и тут его лицо приняло весьма серьёзное выражение. — Стой, говорю. — Взгляд на секунду пронёсся по её лицу и тут же упал на колено, которому досталось больше всего. Отчасти Боков понял, что даже падать нормально он не умеет, и из-за него страдают другие, поэтому это своего рода расплата, не более. Надя же, конечно, хотела возразить, но не успела, сама не понимая почему. Времени было достаточно до того момента, пока его рука с зажатым между пальцев влажным от водки бинтом не коснулась счёсанного до крови места на коленке. Она тут же отстранилась, наклоняя голову вниз, но видела, как его рука задерживается на колене. Это было бы не настолько больно, насколько неожиданно. И вообще, хотелось заехать ему этой колонкой по лицу, но тогда, вероятно, ущерб был бы больше, чем сейчас. Бинт тут же окрасился в тёмно-красный цвет, и Боков решил не рисковать, убрав его на стол и параллельно отматывая ещё. Надя понимала, что он на этом не остановится, но культурно послать бы попросту не получилось, и она просто отсела дальше, пока зоркий глаз опера не видел. — Боков, это в договорённости не входило, уймись. — Резко отрезала она, чувствуя, как говорить становится тяжелее. И осознание приходит ударом чего-то тяжёлого, потому что она понимает, что смотрит на него всё это время. Смотрит и говорит оставить её в покое. — Много знаете о договорённостях, Надежда Семёновна? — Отрывая бинт зубами, произнёс он, смотря на неё так, будто увольнение не за горами. А она тоже забывает, что должность не только на бумажке написана, и это осознание словно ток проходит по телу, когда из его рта доносится её имя и отчество. — Евгений Афанасьевич, вас это ебать не должно. — Всё же принимает правила этой игры. Тот в ответ слышно усмехается, но его взгляд вонзается в локоть, что не даёт ступить назад. Он смотрит пристально и садится рядом. Затем быстро подставляет стакан и наливает совсем чуть-чуть, зная, что та водку вовсе не переносит. И после его пальцы приподнимают к стеклу, протягивая ей стакан с наполненным дном. — Пей. — Выглядит странно, да, но это для её же блага на самом деле. Надя не отвечает, смотрит на него только как на врага народа, параллельно злясь на себя ещё больше за то, что допускает всё это. Допускает собственную слабость перед ним. Перед тем, который, казалось, видел почти всё, и за это ему бы срок неплохой накинуть, чем она и займётся, как только выйдет из этой, блять, клетки. — Что подсыпал? Признавайся. — В этом плане Надя была до ужаса недоверчивой, по собственному опыту знала, каково быть в коме сознания. — Извините, коньяка не было. — Запомнил гад. Пришлось взять хотя бы ради приличия, да и было там чуть-чуть, чтобы притупить боль, как раз самое то. И как только напитанная спиртом бинтовая вата прикоснулась к локтю, та залпом выпила всё содержимое. — Блять... я тебя ненавижу... — Перед глазами помутнело, а голова пошла по кругу, но всё прекратилось с новым касанием в счёсанную область. Боков отвечать не стал, даже если это и правда так, дело её, он смирился со всем, но только не с халатным отношением к здоровью. — Почти всё. — Он старался сделать это так, чтобы вопросов о первой помощи не возникало, и у него, можно сказать, получилось. Каждое движение рассчитано и продумано, поэтому ему и удалось избежать большинства проблем, кроме одной. На лице также были мелкие ссадины, но как раз они кровили так, будто там целый огнестрел. Он отодвинулся, но его глаза на секунду пересеклись с её непонимающим взглядом, к которому бы стоило уже привыкнуть. Боков вглядывался, забыв, что даже с места не сдвинулся. — Ты похож на маньяка больше, чем та мразь, которую я видела. — Сомнения в Денисе уже били через край, но Боков сейчас пугал её намного больше. — Сочту за комплимент. — Тихо отозвался он, выпрямляясь в полный рост, и только сейчас она поняла, насколько он высокий. Пока тот отвернулся, она планировала мигом подняться и пересесть на другой конец кровати, чтобы создать меньше контакта с ним. В тот же момент, когда она встала, его силуэт развернулся, чуть ли не сбивая её с ног. — Блять, ты меня поколечить хочешь? Куда ещё больше? — Его рука подхватила её, но та сама вывернулась так, что касания почти и не произошло, хотя оно обожгло даже через футболку. — Поколечить? — Он по-актёрски сардонически выразил сарказм и удивление. — Что вы, Надежда Семёновна, как вы могли так подумать? — И снова та самая ухмылка, которую он так хреново скрывал весь вечер. — Разве что речь только... — И его перебили. — Так, — тянет она, пытаясь вырулить из ситуации в очередной раз. — Ещё одно твоё блядское слово с намёком для козлов, и... — И её так же перебивают. Боков знал, как это тупо выглядит со стороны, он знал, что, возможно, это последняя их встреча, и сейчас в самый раз нести самый несуразный бред, только вот бредом это и не являлось вовсе. — Болит? — Он смотрел на мелкую ссадину где-то в районе щеки, параллельно делая шаг, пока та от собственного удивления неподвижно стояла как статуя. Она не могла отшатнуться или ударить, она ждала, пока его палец коснётся свежей ссадины, и именно это произошло. Его указательный палец припал к щеке в полусогнутом положении, чтобы кровь не вытекла за пределы пореза. Сердце пропустило пару ударов от собственной тупости. Разум орал и откликался звоном в ушах. «Беги, дура», но она стояла. Стояла и смотрела из-под ресниц, как тот пронзает её взглядом, который с каждой секундой всё больше туманит голову. Он чуть наклоняется, и ей приходится сделать шаг назад, пока его стальная рука подхватывает её спину. —Боков, нет, — смотря на него своим привычным серьёзным взглядом, произносит она, когда его рука скользит по спине. —Заметь, я молчал, — с паузами отвечает он, придерживая её сильнее. Художник и серьёзность вернулись к своему владельцу даже раньше, чем нужно было, и тот полностью перестал думать. Половина мыслей просто покинула голову, оставляя место тем, которые уже слишком давно ударялись о грани дозволенного. —Ты под чем-то? — с интонацией спрашивает она, думая, что сказать дальше, но ничего лучше не приходит в голову, чем эта фраза. — Я пока что всё ещё твой начальник, идиот, — думая, что хоть это как-то спасёт положение. —В том-то и дело, мой, я ж не спорю даже... И тут Надя перестраховалась мыслями о том, каким образом его вообще в отдел её устроили. Нужно было сразу писать отказ и всё. Всё... —Ты не понял... — возможно, она ему и скажет это, но потом, когда-нибудь, если момент подвернётся. —Неправильно и тупо, да? Как всегда... — его голос перетёк в монотонный бас, что только добавляло напряжения. —Да, — и слабый кивок. Забывая о том, что она всё ещё закреплена за его рукой, Надя пытается сделать шаг назад, но вместо желанного отступа расстояние предательски сокращается. Тишина становится настолько оглушающей, что оба слышат дыхание друг друга, которое одновременно замирает. Глаза впиваются друг в друга, а её рука неохотно ложится на его крепкое плечо, вжимаясь в кожу через ткань. Во взгляде читается всё: неуверенность, страх, недоверие, желание сбежать и не возвращаться, но Боков действует наперёд, обозначая рамки. —Надежда Семёновна, отчёт заполните? — он смотрит куда-то сквозь неё, считывая всё происходящее. —Обойдёшься. Секунда. И он притягивает её так близко, насколько это вообще возможно. Рука даже не дрогает, пока их губы совершенно случайно встречаются в этом сражении не на жизнь, а на смерть. Время замедляется, а стены становятся лишь оболочкой комнаты, хранящей в себе все самые тайные протоколы и отчёты. Он размещает вторую руку на её талии так крепко, что кажется, сама реальность начнёт распадаться на части. Боков полностью руководит ситуацией, что остаётся таким же непривычным, а Надя всё больше понимает, что последующий выбор будет правильным, ибо всё решено уже сейчас. Он ведёт рукой по спине, прижимая ткань собственной футболки к её телу. Воздух постепенно покидает лёгкие, и его глаза отражаются лунным светом в комнате, когда единственный источник света пропадает за тучами. Подсветка остаётся, освещая дорогу, но не больше. Осознание также бьёт. Она же знала, знала и повелась, эта чёртова пропасть. Райкина первой оступается, когда отталкивает его, пытаясь перевести дух на что-то менее отвлекающее. Голова идёт по кругу снова, а в глазах только одно. Та темнота. Оба молчат, и только дыхание бьётся о схожую амплитуду в комнате. Бред какой, последняя здравая мысль перед новым боем. —Нет, блять, даже не думай, — смотря на него из-под заслоняющей взор пряди, говорит она, пока тот мнёт собственное плечо. — Думаешь, я шлюха очередная? В чём подвох, м? — делая шаг ещё дальше к стене, почти упираясь в неё. Боков лишь усмехается, и его усмешка приравнивается к тому самому подвоху. —За очередной я бы не бегал столько времени, — он делает уверенный шаг, теряя хватку в её глазах. — Подвоха нет, какова вероятность, что завтра нас расстреляют? — и снова шаг. Вообще вероятность была огромной, ибо серийник так и не пойман, а выборы в десять утра. Да и сама Надя в целом хотела, чтобы на утро её расстреляли, иначе не отмылась бы. —Я тебя сама лично расстреляю, — спиной уже чувствовалась стена, а он всё так же шёл. Шёл медленно, но в итоге остановился в радиусе десятка сантиметров, смотря прямо на неё, пока взгляд не затронул губы. —Договор, — он ждёт пару секунд, чтобы понять и убедиться в том, что та остаётся и принимает все правила и пункты этого договора. Она стоит и даже не дышит, что, конечно, зря, но всё же пытается убедить себя в том, что это не опущение до самых низов. Боков притягивает её за талию и молча впивается в губы, которые минуту назад материли его как в последний раз. Вторая рука скользит по телу в совершенно хаотичном направлении, пока она упирается пальцами в его плечи. Оба делают несвязные шаги куда-то в сторону, подальше от стены, и это становится точкой отсчёта. Той самой, которая преследует её в кошмарах, и это тоже становится тем самым ужасом наяву. Его руки полностью охватывают такое хрупкое тело, что кажется, словно одно неточное касание — и всё. Но это "всё" лишь кажется тем адом, через который обоим пришлось пройти. Он целует мягко и довольно продолжительно, ведь каждый позавидует такой дыхалке, но ничто не вечно, как и кислород, задержанный на минуту с чем-то. Оба отстраняются, но не далеко, больше встречаясь лбами, чтобы сохранить тот же уже установленный баланс. Боков переводит взгляд, скользя по её рукам и смотря в почти чёрные глаза. И тут же в мыслях проносится всё. Перед глазами самый первый день в Курортном и до этого самого момента. Все нелепые шутки про "кровать" и тому подобное. В каждой шутке есть доля правды, хотелось верить, что это действительно так. Только вот он знал, что через себя переступить очень тяжело, а через неё тем более, да он и не собирался. — Жень, — голос полон серьёзности и какой-то настороженности. Он поднимает взгляд, пересекаясь с ней. — Клянись, блять, в том, что всё происходящее в этом номере останется тут же. — Голос чуть дрогнул, ибо ей проблем хватало, а новых слухов не хотелось. Боков смотрит мягко, так что кажется, будто глаза не его вовсе. — Клянусь, Злобиным, — говорит с такой правдоподобной серьёзностью, что обоих на улыбку пробивает, и мелкий смешок летит по комнате. — Вообще не в тему, — поправляет она, но время замирает с ещё большей силой, и она сама тянется к его губам, на что тот отвечает. Кто бы что ни говорил, но когда тупик давить начинает, даже самые бредовые решения кажутся решением проблем мирового масштаба. Вот и здесь так же. Надя чувствует, как ноги сами упираются в кровать, что становится подтверждением этого момента. Страх и мнимое доверие смешиваются и борются между собой, заставляя её на пару секунд отстраниться. Глаза приковываются друг к другу, связывая эту тонкую нить и скрепляя распадающуюся грань. — Слушай... — он судорожно глотает, прижимая её спину. — Ты же... — Да. Или тебе документ подписать нужно? — чуть улыбается, что даже странно. — Понял. — Боков отводит взгляд, но тут же собирается и с заботливой боязливой серьёзностью подхватывает её тело на руки. Чувства смешиваются с тем же принятым алкоголем, когда её спина мягко касается кровати. Боков сам начинает подтупливать. Понимает, что неровное движение вправо или влево приведёт к чему-то худшему, чем отстранение. Поэтому он глазами ещё раз спрашивает, пока не получает слабый кивок, и это лёгкое согласие теряется в новом поцелуе. Его руки всё больше дают свободу собственным действиям. Пальцы бестактно блуждают под растянутой футболкой, задевая топ. Вторая рука служит опорой ровно до того момента, пока эта самая футболка не слетает с женского тела. Он принимает её тело всё ближе к себе, и ощущение долгожданного тепла разливается между ними, когда Боков тут же остаётся без футболки. Удивление, плохо скрытое, остаётся, когда она видит количество шрамов. Их пусть и немного, но они внушают что-то весьма понимающее. Тут же его губы прикасаются к её шее, где-то задерживаясь, а где-то спускаясь ниже. Потолок стал расплываться перед её глазами, когда одной рукой удалось ухватить крепкое мужское плечо. Дело в том, что всё происходящее было частью чего-то глубинного, имеющего другую причину. То, что решило все стены, сейчас казалось мелочью. Оно исчезло так же, как и лишняя одежда с обоих тел. Поцелуи никуда не делись, а были тем самым прошеным стандартом. Основой всего этого. Глаза отражаются в чужих зрачках, пока он прижимается к женскому плечу. Не думал он, что это станет такой, блять, проблемой, и, видимо, всё же придётся помыть полы в отделе. Боков только мелкий поцелуй на плече оставляет, а дальше смотрит на то, как взгляд пронзительно оставляет его безоружным. Он заправляет выбившуюся прядь за её ухо и только набирает воздух, чтобы спросить, но следующая фраза расставляет всё по местам. — Не отпускай меня, ладно? — на секунду из взгляда пропадает уверенность, но не доверие. Она вжимается в его руку своей, пока он осторожно проводит большим пальцем по кисти. — Ни за что. — Руки так и остаются сцепленными, словно под замком, но затем опускаются на кровать где-то возле её головы. Секунда. Глаза закрываются сами по себе, но ни расслабления, ни какого-то спокойствия после всего не последовало. Перед глазами проносится самый страшный сценарий событий, но его быстро перебивает хриплый тихий голос. — Надь, — зовёт он протяжно, потому что тысяча сомнений по поводу той самой стены в виде работы оставляют повестки. — Мы же... — хотел спросить что-то вроде: «мы же не на смене?» Но она поняла это раньше, чем он завершил фразу. — Боков, я увольняюсь. Без шуток. — Сама не верит, что говорит, но говорит правду. Ту самую, которую уже неделю скрывает. У Жени глаза расширяются вместе со зрачками. Много чего хочется сказать, но вместо этого он прискорбно молчит, ожидая подвоха. Но всё же в моменте спрашивает и падает к её плечу. — Когда? — Мягкий поцелуй стынет на теле, пока женская рука плавно скользит по его спине. — Вообще сегодня Ивановна в десять утра на выборах подписать должна. Он прогоняет в голове, по какому кругу всё это остаётся здесь. Это же не из-за него? — Блин, это же не из-за...? — голос начинает вздрагивать, но на той же серьёзной ноте. Только потом Надя сама его плечом толкает, чтобы тот сравнял взгляд. Она молчит, а он выпытывает ответ взглядом. — Ну что вы, Евгений Афанасьевич, не расстраивайтесь, я ваш начальник ещё на... - она про себя считает часы до предстоящих выборов. — Семь часов. - Её рука зарывается в его волосы, когда он так же касается шеи. Разбавила обстановку, блять. Но всё равно он бы рано или поздно узнал. Лучше пусть от неё, чем от кого-то другого. Та самая секунда проносится одним моментом, когда сердце замирает, а дыхание перехватывает, и их губы сплетаются в поцелуе. Он пропитывает собой каждый миллиметр её тела, словно печать на самом важном документе. Тяжёлое дыхание выбивается из поцелуя в полустон, который становится самым сладким подтверждением её выбора. Пара рук так и остаётся в крепком сцеплении по тому договору, и никто не смеет его нарушить. Его касания обжигающие заставляют тело плавиться быстрее с каждой секундой, пока секундная боль стихает, и за ней следует тепло. Дыхание замирает вместе с протяжным выдохом куда-то вверх, пока его губы оставляют дорожку из поцелуев от шеи к животу по боковой линии. Затем следует тихий сдавленный стон в мужскую шею, пока вместе с плавными движениями где-то внизу его свободная рука скользит по линии бедра, упираясь в счёсанное колено. Он же следит за каждым взглядом и движением, тихонько и смазанно целуя ссадину на щеке. Ситуация отпускается сама по себе, когда давление чуть-чуть нарастает, а тело расслабляется, отдаваясь моменту. Он цепляется за её руки, давая волю держать его спину, когда после подхватывает слегка, и плавные вдохи втягивают воздух. С новостью об увольнении жизнь казалась бы проще, но это только с одной стороны, потому что вторая никого не интересовала. Она была уверена как в решении, так и в нём, потому что тело и есть священный храм, который можно было расправить касаниями только того, кого по-настоящему принимаешь и ценишь. Она понимала, что на этом всё закончится. На этом блядском моменте, который сейчас кажется самым ахренительным. Тот момент, который оба равняли с грязью, но в итоге всё оказалось по-другому. Не грязь. Не разочарование. Не обязанность, а момент. Тепло, которое льётся по венам, проникая до самых дальних клеток. И от этого тело слегка содрогается с новой попыткой набрать воздух в лёгкие, пока тот так же затягивает в протяжный поцелуй, выдыхая в самые губы. Это и есть начало несравнимой пропасти, которую они обошли вместе. Самый верх цинизма ломается о доверие и страх за другого человека. Каждое касание остаётся ожогом на разных частях тела. Тех частях, которых касались другие с другими намерениями, но только он остался несмываемым следом под кожей. Тяжёлое и сбитое дыхание остаётся в этом номере тем самым заявлением на увольнение. Они остаются здесь, смешиваясь с чувствами друг друга, пока медленные, но ритмичные движения заставляют судорожно глотать воздух ровно до одного момента. Руки на его спине оставляют следы, от которых тот вряд ли отмоется, скорее, он это будет носить с тем же достоинством, что и удостоверение мента. Но руки резко расслабляются вместе с тем же осознанием и рассудком, который покинул её ещё тогда, когда она связалась с ним. — Блять... - хрипит она, чувствуя, как тепло разливается по телу и ощущая его голову возле нерассоединённых рук. Дыхание смешивается в одно тяжёлое и мнимое осознание всего того, что произошло. Тело расслабляется, когда он сам двигается ближе и ложится на плечо, только что зацелованное.