Спасение мира: побочный эффект визита к брату

(Оливия)

      Эрика Синклер.       Эта малышка, с виду — ростом с огрызок карандаша, а по характеру — титаническая сила, приправленная чистейшей, дистиллированной стервозностью. Но из всех знакомых детей она была единственным логичным, почти идеальным вариантом. В узкую, пыльную вентиляцию эта хитрая, не по годам смышлёная особа влезет без раздумий. Но войдёт она туда только после того, как будут чётко оговорены все условия, размер гонорара и график поставок мороженого.       С вопросами — нет. С просьбами — да. Или, скорее, с требованиями.       Вот уж кто мог бы подумать. И в этой абсурдной, граничащей с безумием простоте — весь гениальный план Робин. Потому что настоящие гении, видимо, не ищут лёгких путей. Они ищут те, в которых нужно эксплуатировать детей.       — Выглядит так, будто вы собираетесь попросить меня украсть жвачку, а не… что там у вас? Спасти мир? — раздаётся резкий, отточенный как лезвие голосок.       Эрика стоит в дверях, скрестив руки на груди, и всем своим видом транслирует такую вселенскую скуку, будто мы оторвали её от очень важного дела. Её взгляд скользит по нам с холодной, почти профессиональной оценкой. До мозга костей презрительной.       — Гонорар мы обсудили. На-все-гда, — чеканит она по слогам, стреляя глазами в сторону Стива, который уже открыл рот для протеста, и Робин, которая, наоборот, сияет как начищенный пятак. — Или вы думали, что мои уникальные таланты — это благотворительность? — она картинно отмахивается от ещё не озвученных возражений. — Мороженое. Пожизненно. Это моё последнее слово и единственный разумный способ шантажа в данной ситуации.       Мистер Клёвая Причёска проводит рукой по лицу — медленно, смахивая невидимую паутину абсурда. Ладонь задерживается, закрывая глаза, словно он пытается стереть с себя всю эту налипшую реальность. Выглядит это так, будто он молится. Отчаянно, беззвучно, о немедленном пробуждении в том дне, когда ещё не знал, что его жизнь скатится до запихивания детей в вентиляцию.       Дастин, изо всех сил цепляющийся за маску невозмутимого эксперта, нервно переминается с ноги на ногу. Его взгляд мечется между ними с такой скоростью, будто участвует в финале чемпионата мира по пинг-понгу. Брови то взлетают, то хмурятся, губы беззвучно шевелятся — кажется, он прокручивает в голове все возможные сценарии и отбраковывает их один за другим.       А Робин… Робин просто сияет. Светится изнутри, как рождественская гирлянда, только что осознавшая своё предназначение. Глаза горят безумным, но абсолютно искренним огнём, губы растянуты в улыбке человека, который только что изобрёл вечный двигатель. На её лице застыла та самая решимость, что способна двигать горы. Или, в нашем конкретном случае, — с хирургической точностью, энтузиазмом первооткрывателя и лёгким привкусом безумия запихивать саркастичного десятилетнего командора в тёмный, пыльный воздуховод.       — Ладно, — Оливия выдыхает с таким шумом, будто из неё вырывается душа, уставшая от принятия плохих решений. — Сегодня, видимо, я буду мамочкой и мисс «Адекватность», — она театрально прикладывает руку к груди, стреляя глазами в Стива с выражением «отдыхай, нянька, у тебя выходной». Потому что обычно эту почётную ношу тащит он, но сегодня звёзды сошлись иначе.       Оттолкнувшись плечом от стены, девушка решительно шагает к Эрике, по пути возвращая кепку законному владельцу. Тот ловит её с видом человека, которому только что вернули часть души.       — Ну что, мелкая, точно запомнила, куда ползти?       — Божечки, — Эрика закатывает глаза так глубоко, что, кажется, проводит инвентаризацию собственного черепа изнутри. — Вопрос закрыт. Конечно, я запомнила. Вы мне карту показывали трижды. Я не ребёнок. Я — стратегический актив.       — Просто будь осторожна, — сквозь зубы цедит Лив, игнорируя колкость. Она легонько поправляет ремешок на её шлеме — жест получается машинальным, почти беспомощным. Попытка привязать ребёнка к реальности, в которой пока нет монстров, слизи и вероятности не вернуться.       Эрика перехватывает у Дастина рацию с видом сурового инспектора, осматривает её со всех сторон и кивает с таким снисхождением, будто делает нам одолжение самим фактом своего существования.       — Правила простые: я ползу, вы слушаете. Никаких глупых вопросов по рации. Если я говорю «тихо» — вы замираете и не дышите. Если я скажу, что всё окей — значит, чисто, можно продолжать ваши нудные разговоры о чувствах и прочей ерунде. Понятно? — маленький шпион складывает указательные пальцы и поочерёдно тычет ими в каждого из нас.       — Само собой, — бурчит Стив, выглядя так, будто его заставили добровольно подписать контракт с дьяволом. Или, что ещё хуже, с самой дерзкой десятилеткой в Хоукинсе.       — Последний инструктаж, — голос Робин теряет всю театральность, становясь деловым и сосредоточенным. — Никаких геройств.       — Геройства — это для вас, эмоционально нестабильных, — отрезает Эрика, поправляя шлем. — Я здесь исключительно за информацией. И за мороженым.       Она окидывает команду взглядом бывалого эксперта, проделывавшего этот трюк уже как минимум сотню раз, разворачивается и без тени сомнения начинает карабкаться по лестнице к чёрному зеву вентиляции. Её крошечная фигура исчезает так быстро, что на секунду кажется — нам всё привиделось. Остаётся лишь слабый звук ползущего тела, и одинокий луч фонарика, последний раз нервно чиркнувший по стене воздуховода перед тем, как погаснуть за поворотом.       Всё замирает в гробовой тишине. Дастин прильнул к рации, забыв, что нужно и вообще можно дышать. Стив прислонился к стене, скрестив руки, но его взгляд приклеен к тёмному отверстию с такой силой, будто он пытается прожечь его насквозь. Робин стоит неподвижно, сжав кулаки, и её обычная решимость сейчас кажется хрупкой, как сухой лист.       Из рации доносится резкий шипящий звук. Дастин продолжает крутить настройки, а затем пробивается тихий, но чёткий голос Эрики, слегка искажённый электроникой:       — Взяла правый тоннель. Здесь пахнет пылью и вашей глупостью. Продолжаю движение.       Робин шумно выдыхает, плечи медленно расслабляются. Первый этап пройден. Мы всё ещё не провалились. Пока что.       Оливия наталкивается на взгляд Стива. В его глазах больше нет прежнего раздражения — только та же тяжёлая, липкая ответственность, что давит и на неё. Мы больше не просто наблюдатели. Мы — команда, затаившая дыхание в ожидании голоса десятилетней девочки, которая сейчас ползёт в темноте, чтобы найти ключ к спасению, которое даже не гарантировано.       — Идёмте на крышу, — произносит сестра Дастина, чувствуя, как адреналин начинает тихонько покалывать кончики пальцев, — Что-то мне подсказывает, что Эрика не собирается задерживаться в вентиляции дольше необходимого, — она делает паузу и добавляет, уже почти усмехаясь, — Мы ещё не расплатились с ней мороженым. А бесплатно она работать не подписывалась.

***

      Застрять в лифте — это неприятно. Застрять в лифте глубоко под землёй, когда вокруг потенциальные враги, а ты даже не знаешь, кто они и чего хотят — это уже не неприятность, это сценарий для хоррора, в котором сценарист явно переборщил с драмой.       — Я не знаю, что нам делать, — выдыхает Стив. Честно. Без прикрас. На его лице застыла гримаса отчаяния, плавно перетекающая в принятие. Это лицо человека, который только что мысленно пережил пять стадий горя и теперь готов обнять неизбежное, как старого знакомого.       Оливия мелко выдыхает, на секунду отрываясь от перебирания волос Эрики. Все любят, когда их гладят по голове. Даже если эти руки принадлежат человеку, который втянул тебя в потенциальный апокалипсис по полной программе, со спецэффектами и гарантией пожизненных психологических травм. Жест уже чисто механический — попытка успокоить ребёнка, оказавшегося здесь исключительно по инициативе идиотов-взрослых. То есть по их общей инициативе. Поэтому она гладит. Размеренно, успокаивающе, как заведённый метроном. Потому что если перестать — придётся заметить. Придётся посмотреть на свои руки и признать: организм готовится к панике раньше, чем мозг дал на это добро. А допускать панику нельзя. Паника — это роскошь, которую они не могут себе позволить, запертые в металлической коробке глубоко под землёй.       И вообще, тактильный контакт — это научно. Это успокаивает. Вроде бы. По крайней мере, так пишут в умных книгах, которые Оливия никогда не читала, но сейчас готова поверить во что угодно. Даже в целительную силу поглаживаний по голове десятилетней девочки, которая в любой момент может проснуться и выдать очередную порцию уничтожающего сарказма.       А пальцы покалывают. Но если не думать об этом — может, и пройдёт. Или не пройдёт. Но хотя бы появится иллюзия контроля. А иллюзия — это тоже контроль. Просто другой формы.       Дастин устроился рядом, натянув кепку на глаза. Не самый яркий свет, но даже он уже достал. Интересно, он пытается заснуть или просто отгородиться от реальности? И то, и другое — варианты приемлемые.       Робин поникла, но старается держать лицо — та самая ситуация, когда внутри всё обрывается, а снаружи ты должен выглядеть так, будто у тебя есть запасной план. Хотя на самом деле запасной план — это просто более медленная версия основного, которая тоже ведёт к катастрофе, просто с остановками.       В её взгляде читается отчаянная попытка сохранить уверенность в том, что мы не умрём здесь ужасной смертью. Пока получается так себе. Примерно на троечку с минусом. Глаза бегают быстрее, чем мысли, а мысли, судя по выражению лица, уже упаковали чемоданы и купили билеты в один конец до ближайшей панической атаки.       Но она держится.       Ради команды. Ради приличия. Ради того, чтобы потом, когда всё закончится (если закончится), можно было сказать: «Я же говорила, что всё будет хорошо». Даже если внутри пульсирует одно единственное слово на всех языках мира, включая вымышленные: «Страшно».       — Нам нужен план. Или его подобие, — Лив встаёт, бесшумно и без лишней суеты, словно тело само знает, что сейчас делать. Разминает затёкшую шею, прислушивается к себе — где боль, где напряжение, где адреналин плещется через край. Организм требует своего: пить, есть, в туалет, спать и сделать вид, что всё это — затянувшийся кошмар.       Желания исполняются строго в обратном порядке.       Робин и Стив одновременно поднимают головы — так синхронно, будто их дёргают за одни невидимые ниточки. Смотрят друг на друга ровно секунду. Потом поворачиваются к Оливии.       На их лицах чётко написано: «Продолжай. Мы слушаем. У нас нет других вариантов, кроме как слушать». И ещё мелким шрифтом, почти незаметным, но Оливия его читает: «Скажи что-то, что заставит нас поверить. Скажи что-то, что заставит нас перестать думать о том, как сильно мы хотим оказаться сейчас где угодно, только не здесь. Скажи что-то, потому что молчание громче любого плана, а громкого молчания мы уже не вывезем».       Стив даже приосанивается, изображая бдительность — классический приём «если сяду прямо, то поверю, что контролирую ситуацию». Правда, у него под глазом нервно дёргается жилка, выдавая всю иллюзорность этого контроля.       Робин, наоборот, подаётся чуть вперёд, обхватывая себя руками, будто пытается удержать остатки самообладания от побега.       Двое. Два совершенно разных способа не сойти с ума в ожидании. Один — изображать контроль. Второй — держать себя в руках буквально. И оба смотрят на Оливию с надеждой, которую никто из них не готов озвучить вслух.       — Раз шифр проговорили, доставку осуществили в рекордные сроки, — Лив кивает в сторону банки, сиротливо стоящей без контейнера в углу лифта. Говорит тихо, ровно, будто диктует список покупок перед походом в супермаркет. Только в списке вместо хлеба и молока — план выживания в подземном бункере потенциальных врагов. — То скоро за этими банками, чем бы они там ни были заполнены, придут. И явно не наши друзья.       Она делает паузу, но не чтобы собраться с мыслями — мысли уже собраны, разложены по полочкам, пронумерованы и ждут своего часа. Пауза — чтобы остальные успели догнать.       — Когда услышим движение — сразу на крышу лифта, — продолжает Оливия, — Туда проверять не полезут. Слишком неудобно, слишком высоко, слишком лень. И потом, кто в здравом уме будет прятаться на крыше лифта? Предсказуемо, что мы будем забиваться в углы. Потом действуем по ситуации. Без резких движений. Без паники, — девушка выделяет каждое слово, будто вбивает гвозди в доску, — Если уж двигаемся резко — то без сомнений. Чтобы враги хотя бы оценили наши драматические усилия и поаплодировали перед тем, как начать стрелять.       Она обводит взглядом притихшую компанию: Стив с видом человека, который записывает инструкцию на коре головного мозга, боясь пошевелиться, Робин, чьи губы беззвучно шевелятся, повторяя ключевые пункты.       — Вопросы? — Лив делает паузу. — Нет? Отлично. Значит, будем импровизировать.       Как обычно. Потому что лучший план — это тот, который приходит в голову за секунду до того, как всё пойдёт по одному месту.       Её пальцы на секунду сжимаются в кулак и тут же расслабляются.       — Но знаете, что самое смешное? Мы уже были готовы ко всему этому в тот момент, когда расшифровали первую фразу. Просто тогда мы ещё не знали, что «готовы» означает «сидеть в лифте и ждать, пока кто-то придёт забирать банки с неизвестной гадостью». Ирония, да?       Лёгкая улыбка скользит по её лицу и тут же исчезает. Шутки — это хорошо. Шутки помогают не думать о том, что план на самом деле — чистая импровизация, подкреплённая только верой в то, что им снова повезёт.       — И мы будем готовы, — голос Оливии звучит ровно, без надрыва. Без фальшивой бодрости, которая только подчеркнула бы отчаяние. Просто констатация факта. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе.       — Вместе, — тихо вторит Робин, голос осипший, сонный, но в нём чувствуется та самая преданность, ради которой люди идут в огонь. Уголки её губ чуть приподнимаются.       — Как всегда, — с лёгкой усмешкой соглашается Стив. Он сидит, вытянув длинные ноги, и смотрит на Оливию. В его взгляде — усталость, благодарность и что-то ещё, что трудно назвать одним словом. Может быть, просто осознание того, что из всех людей в этом лифте именно она сейчас держит их общий рассудок на плаву. — Как в старые добрые времена…       — А сейчас — спать. Силы нам понадобятся. Я отдохнула, побуду на стреме.       Она садится на пол, прислоняясь спиной к стене лифта. Выбирает позицию так, чтобы видеть всех и чтобы свет падал со спины — не слепит, но силуэты остаются в поле зрения. Тело расслабляется ровно настолько, чтобы не затекать, но не терять готовности вскочить за секунду.       Где-то там, за металлом и бетоном, возможно, прячется ответ. Или смерть. Или просто очередная порция неприятностей. В любом случае, скоро мы это узнаем. А пока — тишина. И запах железа, картона и собственного страха. Она знает этот запах. Он везде одинаковый. И всегда рядом с теми, кто решил, что спасать мир — хорошая идея.       Тишина опускается тяжёлым одеялом. Сначала она кажется напряжённой — каждая секунда будто проверяет нервы на прочность. Но минуты текут, ничего не происходит, и напряжение потихоньку выдыхается, сменяясь липкой, тягучей усталостью.       Робин сидит, прислонившись к стене, и её голова медленно клонится набок. Сначала она ещё борется — моргает, встряхивает головой, пытаясь удержать себя в реальности. Но веки тяжёлые, адреналин схлынул, и через какое-то время она просто сдаётся. Глаза закрываются, дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. Она спит.       Дастин давно отключился — кепка так и лежит на лице, и только тихое сопение подтверждает, что он вообще жив. Эрика свернулась калачиком у него под боком, мелкая и тёплая как рассерженный котёнок, и даже во сне сохраняет на лице выражение лёгкого презрения ко всему происходящему. Видимо, это у неё врождённое.       Остаются только Оливка и Стиви.       — Знаешь, — голос парня раздаётся неожиданно, но тихо, чтобы не разбудить остальных, — Я всегда думал, что если и умру, то как-то более... эпично, что ли.       — И как же ты планировал умереть? — в голосе Оливии проскальзывает усмешка, а глаза загораются озорными искрами. Она чуть наклоняет голову, наблюдая за его реакцией.       — Ну, не знаю, — Стив пожимает плечами, но в этом жесте слишком много театральности, будто он репетировал эту речь перед зеркалом. — Чтобы уже были реализованы большинство планов и желаний. Чтобы на похоронах играла нормальная музыка. Чтобы моя причёска хотя бы в гробу лежала идеально, — он делает паузу, выдерживая драматическую секунду, и добавляет уже тише, с ноткой самоиронии, — А не в лифте, в компании людей, которых я знаю от силы пару дней, — последние слова он выделяет интонацией — специально, с лёгкой, почти незаметной усмешкой. Намекает, прозрачно так, по-харрингтоновски: Оливка именно тот человек, с которым он познакомился совсем недавно.       Лив фыркает, стараясь сделать это максимально тихо.       — Твоя причёска, Харрингтон, переживёт ядерную зиму. Она — единственное, за что я спокойна.       Он усмехается — по-настоящему, тепло, с той самой хрипотцой, которая появляется, когда усталость смешивается с чем-то светлым.       — Это комплимент?       — Это констатация факта.       Несколько секунд они молчат. Где-то в углу посапывают Дастин и Эрика. Робин во сне что-то бормочет — неразборчиво, жалобно, и тут же замолкает.       — Слушай, — Стив меняет позу, устраиваясь поудобнее, и Лив боковым зрением замечает, что он чуть повернулся в её сторону, — А ты всегда такая... собранная?       — В каком смысле?       — Ну, — он подбирает слова, и это выходит у него непривычно неуклюже, — Ты не паникуешь. Не истеришь. Просто сидишь и делаешь то, что нужно. Как будто уже сто раз так делала.       Девушка смотрит в потолок лифта, где за металлической крышей прячется неизвестность.       — Может, и делала, — отвечает она после паузы. Голос звучит ровно, без надрыва, но с той самой интонацией, когда не поймёшь: то ли врёт, то ли просто отмазывается от лишних вопросов, потому что это правда, а правда иногда тяжелее любой лжи. — А может, просто понимаю, что паника ничего не изменит.       Стив смотрит на неё с полминуты, прищурившись, будто пытается просканировать этот странный организм под названием «Оливия Хендерсон».       Но сейчас даже его фирменный взгляд не работает. Оливия — не тест-драйв новой машины и не чирлидерша на разогреве. Она вообще из другой вселенной, где выживание важнее укладки, а самоконтроль — единственная валюта, которая имеет цену.       Он вздыхает, проводит рукой по лицу и откидывает голову назад, тоже уставившись в потолок. В этом жесте — капитуляция. Не перед обстоятельствами, а перед фактом: эту девушку ему не раскусить. По крайней мере, сегодня.       — И как ты к этому пришла?       — Опытным путём.       Стив ждёт продолжения, но она молчит. Он не настаивает — то ли понимает, что лезть не стоит, то ли просто слишком устал для расспросов.       — Ты странная, Оливка, — наконец говорит он, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на уважение.       — Спасибо. Ты тоже ничего.       Он усмехается, и эта усмешка звучит почти нежно.       — Это комплимент?       — Это констатация факта, — повторяет она, копируя собственную интонацию.       Теперь уже он фыркает — коротко, с хрипотцой. И Лив видит, как блестят его глаза. Чуть устало, но всё равно блестят. Живо. Тепло. В этом блеске — насмешка над ситуацией, благодарность и что-то ещё, чему она пока не готова дать название. Да и не место здесь названиям. В лифте. Под землёй. В компании спящих и банки с неизвестной слизью.       — Знаешь, — говорит он тихо, почти шёпотом, — Если выбирать компанию для конца света, я, наверное, выбрал бы вас.       — Комплимент от Мистера Няньки? Я тронута.       — Засчитывай.       — Спи, Харрингтон, — голос Оливии звучит мягко, но в нём чувствуется та самая уверенность, от которой даже стены лифта, кажется, перестают давить, — Я покараулю.       — А если ты уснёшь? — в его голосе проскальзывает ленивая, сонная усмешка.       — Не усну, — уголки её губ приподнимаются, когда она переводит взгляд с потолка лифта на него.       — Откуда такая уверенность?       Вместо ответа она медленно подносит указательный палец к губам — классическое «ш-ш-ш», призывающее к тишине. Но в этом жесте есть что-то ещё: лёгкая, почти кокетливая игра, улыбка, которая говорит «просто поверь мне». И в этой улыбке — обещание, что всё будет хорошо. Хотя бы эту ночь.       Стив молчит какое-то время — секунд десять, может, пятнадцать. А потом она слышит, как его дыхание выравнивается, становится глубже и спокойнее. Уснул.       Доверился.       Лив ещё какое-то время смотрит на него — на расслабленное лицо, на разгладившуюся складку между бровей, на то, как даже во сне он продолжает сохранять какой-то внутренний стержень. Прислушивается к его ровному, спокойному дыханию, которое теперь вторит дыханию остальных, создавая тихую, почти музыкальную симфонию этого странного момента.       И позволяет себе маленькую, личную улыбку. Ту, что только для себя. Без свидетелей. Без необходимости что-то объяснять или оправдывать.       В этой тишине, в этом абсурдном, невозможном моменте, когда вокруг бетон и железо, а над головой тонны неизвестности, девушка вдруг понимает одну простую вещь. Она ни за что не променяла бы эту компанию ни на какую другую. Ни на комфорт, ни на безопасность, ни на тёплую постель где-нибудь далеко отсюда.       Потому что это — её люди. Странные, неудобные, втягивающие в передряги. Но её.              И даже если это конец — чёрт с ним. По крайней мере, она здесь не одна.       Проходит минут двадцать. Или час. Здесь, в этой железной коробке, время течёт иначе — тягуче, как патока, и в то же время ускользает сквозь пальцы, не оставляя следов. И, судя по ощущениям, решило взять выходной и просто издеваться.       Лив уже сбилась со счёта, сколько раз мысленно перебирала варианты развития событий. Ни один не заканчивался хорошо. Вернее, заканчивались, но всегда возникало огромное «НО». Эх, вот оно — богатое воображение. Талант, который в её случае приносит исключительно страдания и ничего больше. Однако она научилась не думать о плохом раньше времени.       Робин вдруг вздрагивает во сне, что-то бормочет и резко открывает глаза. Секунду смотрит вокруг непонимающим взглядом, пытаясь сообразить, где находится и почему она внутри лифта, а вокруг спящие люди. Потом реальность возвращается, и на лице появляется выражение классическое «ну, вот опять».       — Я уснула, — шепчет она, скорее утверждая, чем спрашивая.       — Ага. Храпела, между прочим, — так же шёпотом отвечает Лив, и на её губах расцветает нахальная улыбка, которая лучше любых слов говорит о том, что это ложь. Но отказать себе в удовольствии подколоть она не могла.       — Неправда.       — Проверить не можем — диктофон у Дастина. А жаль. Это был бы идеальный компромат на будущее.       Робин фыркает, трёт глаза и оглядывается. Взгляд задерживается на спящем Стиве, потом на Дастине с Эрикой.       — Сколько я проспала?       — Понятия не имею. Здесь время измеряется в «никто не умер» и «лифт не рухнул». Пока оба показателя в норме.       Робин усмехается и вытягивает ноги вперёд — кажется, какая-то косточка хрустнула. Некоторое время она просто сидит, глядя в одну точку на полу.       — Страшно, — говорит она вдруг тихо, почти неслышно. Не жалуется — просто констатирует факт.       Оливия смотрит на неё. Теперь в свете лицо Робин кажется бледным и очень молодым. Без своей обычной дурашливости, без защитного сарказма — просто испуганная девчонка, которая хочет домой. Которая вообще не подписывалась на этот аттракцион.       — Знаю, — отвечает Лив так же тихо. — Но бояться здесь — самое бесполезное занятие. Оно ничего не меняет, только силы забирает.       — А что полезное?       — Ждать. Слушать. Дышать, — пауза, — И не давать остальным раскисать. И ещё надеяться, что Эрика потом не выставит нам счёт за моральный ущерб. Робин кивает, обдумывая её слова. Потом поворачивает голову и внимательно смотрит на Лив.       — А ты как сама? Кто тебя держит?       Вопрос повисает в воздухе. Лив не отвечает сразу — рефлекторно смотрит на брата. На члена семьи. На главную причину, почему она вообще здесь.       — Сама себя, — наконец говорит она. — Привыкла.       — Это грустно.       — Это не грустно. Я не теряю позитив, и это на меня не давит. Я просто делаю то, что могу сейчас сделать, — девушка заглядывает в глаза подруге. Очень надеясь, что та поймёт, о чём речь, и примет. Или не поймёт, но не будет расспрашивать. Как минимум всему своё время. А время в лифте, судя по всему, решило взять бессрочный отпуск.       Робин хмыкает и качает головой. В этом жесте — смесь уважения и лёгкого возмущения тем, что кто-то может быть таким собранным в ситуации, где хочется просто сесть и разреветься. А ещё — лёгкая обида на скрытность. Когда, казалось бы, идеальный момент, чтобы поделиться. Но нет, Оливка играет в молчанку.       — Ты странная, Оливка.       — Стив мне уже говорил.       — Значит, мы оба правы, — Роб подмигивает ей, потихоньку вставая, чтобы голова не закружилась от резкой смены положения.       Оливия лишь снисходительно улыбается, чуть наклонив голову.       Стив ворочается во сне, что-то бормочет и затихает. Робин провожает его взглядом и снова поворачивается к девушке.       — Он хороший, знаешь. Стив. Я серьёзно. Со стороны кажется, что только причёска и ничего больше, но на самом деле...       — Я знаю, — перебивает Лив. Голос звучит ровно, слишком ровно, но в нём проскальзывает что-то... живое. Что-то, что Робин улавливает мгновенно, будто у неё встроенный радар на чужие секреты.       Искра.       Пока просто искра — крошечная, почти незаметная. Она может погаснуть сама собой. Но она есть. Искра, которая не разгорится без нужных действий. Которая так и останется тлеть где-то глубоко внутри, если кто-то не подбросит дров. А дрова пока лежат где-то далеко, в другом мире, где нет врагов, подземелий и необходимости спасать мир.       — О-о-о, — тянет Робин, и на её лице медленно расползается понимающая ухмылка — та самая, от которой хочется либо провалиться сквозь землю, либо залепить ей чем-нибудь в лицо. — Вот оно что.       — Ничего не «вот оно что»! — вырывается у Лив чуть громче, чем стоило бы, и девушка мгновенно берёт себя в руки. Глубокий вдох. Выдох. Когда она снова поднимает глаза, в них уже прежняя невозмутимость. Лив скрещивает руки на груди, отгораживаясь этим жестом от любых дальнейших расспросов.       — Конечно-конечно, — Робин поднимает ладони в примирительном жесте, но её улыбка говорит об обратном. Эта улыбка — чистое злорадство, замешанное на сестринской нежности. — Я слепая, просто сплю и ничего не вижу.       — Ты и правда спала. Десять минут назад храпела.       — Я не храпела! И это клевета, между прочим!       Их шёпот становится громче, и Дастин во сне недовольно мычит, переворачиваясь на другой бок. Эрика тоже ёрзает, насупив губы во сне, и продолжает спать с видом оскорблённого величия. Будто даже в бессознательном состоянии требует пересмотреть условия контракта и увеличить гонорар минимум вдвое. А лучше — втрое. И добавить бесплатный доступ к автомату с газировкой на вечные времена.       — И знаешь, это именно «вот оно что». Но я просто рада, что ты знаешь и осознаёшь это, — глаза её продолжают поблёскивать тем самым чертовским весельем, от которого хочется одновременно рассмеяться и закатить глаза.       — Робин.       — Что?       — Заткнись.       Её улыбка кричит громче любых слов — самодовольно, тепло и чуточку безумно, как и всё, что связано с Робин. Подруга театрально запечатывает губы невидимым замком, проводит пальцами по воображаемой молнии и выбрасывает несуществующий ключик куда-то в темноту лифта. Потом складывает руки на коленях и принимает образцово-невинный вид, который должен означать: «Я вообще молчу, я ничего не говорила, это всё твои галлюцинации».       Потому что некоторые истины не требуют слов.       Робин пользуется образовавшейся паузой, чтобы дать уставшему телу то, о чём оно молило последние полчаса: сначала заводит руки за спину, сцепляя пальцы в замок, и вытягивает их в обратную сторону. Прогибается в спине так, что что-то тихо хрустит — она даже морщится пополам с блаженством, потому что этот хруст означает, что она ещё жива и всё ещё функционирует. Потом принимается за ноги — вытягивает, сгибает в коленях, вращает ступнями, будто проверяет, всё ли ещё работает после этого бесконечного сидения на твёрдом полу.       Завершив спонтанный сеанс производственной гимнастики, девушка довольно выдыхает и без лишних церемоний плюхается рядом с Лив. Совсем близко — так, что их плечи почти соприкасаются, разделённые только парой сантиметров воздуха и личным пространством, которое в такой тесноте становится понятием весьма условным. От Робин пахнет усталостью и тем особенным теплом, которое появляется у людей, когда они перестают соблюдать дистанцию.       — Эй, — начинает она ещё через какое-то время, ёрзая на полу в безнадёжной попытке найти удобное положение, в котором ничего не будет затекать. Она поджимает под себя ногу, тут же выпрямляет, пробует скрестить лодыжки — всё не то. Кажется, её тело окончательно отказалось сотрудничать с реальностью. — Если мы выберемся...       — Когда, — перебивает сестра Дастина, лениво поворачивая голову в её сторону. Голос звучит ровно, будто она обсуждает погоду, но в нём проскальзывает та самая стальная нотка, которая не терпит возражений. Которая не оставляет пространства для сомнений. — Не «если», а «когда».       — Хорошо, когда мы выберемся, — она легко принимает поправку, и на лице расцветает огромное, почти детское удовольствие. Робин даже не пытается его скрыть — зачем? Когда кто-то верит за тебя, можно позволить себе просто плыть по течению этой веры. — Я куплю тебе кофе. В качестве компенсации за то, что мы все дрыхли, а ты нет. Самый лучший кофе, какой только найдётся в этом городе.       Она мечтательно закатывает глаза — будто уже не в лифте, а где-то в уютной кофейне, где пахнет корицей и безопасностью.       — И мы просто с тобой поболтаем. Ни о чём. — Робин делает паузу, подбирая слова, которые не звучали бы слишком пафосно. А потом добавляет совсем тихо, почти доверительно, будто делится самым сокровенным секретом, — Знаешь, как старые добрые подруги.       В этом «как» — целая Вселенная. Потому что они знакомы всего ничего, но лифт, замкнутость и общая опасность спрессовали время в такую плотную массу, что теперь эти часы ощущаются годами. И Робин позволяет себе эту маленькую роскошь — назвать их подругами. Настоящими. Старыми. Добрыми.       Лив молчит. Секунду. Две. Потом её лицо расплывается в той самой улыбке, которую Робин уже успела выучить — тёплой, чуть хитроватой и совершенно обезоруживающей.       — Старые добрые подруги, значит? — переспрашивает она, растягивая слова. — А я-то думала, мне просто повезло с напарницей по заточению.       И прежде чем Робин успевает придумать достойный ответ, Лив аккуратно, почти робко, кладёт свою ладонь поверх её руки. Совсем легонько — только чтобы почувствовать тепло. На пару секунд. Ровно столько, чтобы это прикосновение успело сказать то, для чего слова не нужны. А потом так же мягко убирает.       — Договорились, — буднично, почти по-деловому, но с предательскими искрами в глазах. — Но имей в виду: если мой кофе будет паршивым, я публично заявлю, что мы вообще не знакомы. И расскажу всем, как ты храпишь.       — Я не храплю! — шипит Робин, но её возмущение разбивается о смех, который они обе так старательно пытаются подавить.       Их шёпот снова превращается в перепалку, и даже страх отступает, прячется по углам, не в силах конкурировать с этим маленьким, упрямым человеческим теплом. Оно не требует много — всего лишь голос, улыбку, чью-то руку рядом.       И чувство юмора, которое работает лучше любого оружия. Потому что, когда можешь смеяться — ты ещё не проиграл.       Страх — такой же враг. И они только что доказали, что умеют с ним справляться.       Где-то в здании что-то гулко ухает. Низкий, вибрирующий звук, от которого, кажется, дрожит пол лифта. Или просто нервы. Они обе замирают, вслушиваясь. Даже воздух, кажется, перестаёт двигаться.       Тишина. Короткая, обманчивая, будто затаившая дыхание.       Потом снова — далёкий, почти неслышный звук. Шаги. Не быстрые, не медленные. Ритмичные. Уверенные. Кто-то идёт. Кто-то, кто знает, куда направляется.       Лив поднимает руку, жестом призывая к молчанию. Ладонь застывает в воздухе, как знак стоп. Робин замирает, забывая дышать, чувствуя, как сердце пытается проломить рёбра изнутри.       Найдут?       Шаги затихают. Или просто уходят в другую сторону. Но ощущение, что за ними наблюдают, остаётся. Липнет к коже, как паутина.       — Показалось, — шепчет Робин, но в голосе нет уверенности. Скорее отчаянная попытка убедить саму себя.       — Может быть, — так же тихо отвечает Оливия. — А может, и нет. Наше везение в последнее время слишком предсказуемо. Если есть шанс, что всё пойдёт по одному месту — он непременно реализуется. Это уже не теория вероятности, а закон подлости имени нас.       Робин нервно усмехается, но усмешка выходит больше похожей на всхлип.       — Ты умеешь утешать, Оливка. Прямо талант.       Шум не возвращается. Но и не уходит окончательно — он просто зависает где-то на грани слышимости, напоминая о себе редкими, едва уловимыми шорохами. Как эхо, которое забыло, откуда пришло. Как дыхание, которое не решается стать звуком. Ему и не обязательно быть громким, чтобы держать в напряжении. Достаточно просто быть. Существовать. Напоминать.       Лив чувствует это каждой клеткой — присутствие. Не опасность, нет. Пока нет. Но саму возможность опасности, которая висит в воздухе, как запах озона перед грозой. Время снова начинает течь иначе — медленно, тягуче, каждую секунду можно разглядывать под микроскопом. Она смотрит на спящих — Дастин, Эрика, Стив. Дышат. Живы.       — Лив… — Робин не заканчивает. И так понятно.       — Знаю.       — Что делаем?       Девушка на секунду зажмуривается, прокручивая в голове варианты. План у неё был — она прокручивала его раз двадцать, пока остальные спали. Но одно дело — теоретические расклады в тишине, и совсем другое — реальность, где за стеной реально кто-то ходит.       Она делает глубокий вдох. Выдох.       — Будим всех. Тихо. По одному.       Робин кивает и бесшумно подтягивается ближе к Стиву. Тот спит, откинув голову к стене, и выглядит до обидного беззащитным — без своей обычной настороженности, с расслабленным лицом и чуть приоткрытым ртом.       — Стив, — она осторожно трясёт его за плечо, — Стив, просыпайся.       Ноль реакции. Он даже не шевелится — только носом шмыгает во сне, будто ему снится что-то важное, и лениво перекатывает голову с одного плеча на другое.       — Стив!       Ноль целых хрен десятых.       — Стив! — чуть громче, с лёгким, но ощутимым ударом в плечо.       Эффект — как от взрыва петарды в тихой комнате.       — А? Что? Где? — он подскакивает так резко, будто его ударило током. Глаза распахиваются, зрачки мечутся в поисках угрозы, и Робин едва успевает — на какие-то доли секунды — зажать ему рот ладонью, глуша готовый вырваться крик.       — Тихо! — шипит она ему прямо в ухо, максимально близко, чтобы дошло быстрее. — Там кто-то есть. Снаружи. Нам надо на крышу.       Стив замирает. Моргает раз, другой — мозг лихорадочно перерабатывает информацию. Он кивает — резко, коротко, по-военному. Робин убирает ладонь, и они оба на секунду замирают, прислушиваясь к тишине. Точнее, к тому, что в ней прячется.       Тем временем Оливия бесшумно подползает к Дастину и Эрике. Они спят, прижавшись друг к другу. Мирная картина, которую сейчас придётся разрушать.       — Дастин, — шепчет она, одним движением срывая с его лица кепку. — Просыпайся.       Он мычит что-то нечленораздельное, в котором угадывается общая идея «отстань», и пытается отмахнуться, даже не открывая глаз. Рука шлёпает по воздуху и бессильно падает обратно.       — Дастин, — уже жёстче, с лёгким, но ощутимым шлепком по руке, — Вставай. Серьёзно.       — Лив? — бормочет он спросонья, с трудом разлепляя веки. Глаза мутные, несфокусированные, пытаются поймать её лицо, — Что случилось? Мы уже на свободе? — в голосе проскальзывает надежда, от которой у неё на секунду сжимается сердце.       — Пока нет, — отрезает девушка, не позволяя себе раскисать, — Но нам надо на крышу лифта. Там люди.       Слово «люди» работает лучше любого холодного душа. Дастин мгновенно приходит в себя и начинает оглядываться с такой настороженностью, будто ожидает увидеть врагов прямо за спиной. Глаза распахнуты, зрачки прыгают, пытаясь сканировать комнату.       Убедившись, что брат уловил положение дел и готов действовать, Лив поворачивается к Эрике. Девочка спит с таким видом, будто даже во сне контролирует ситуацию — маленький руководитель на заслуженном отдыхе.       — Эрика, солнце, нам пора. Вставай, — шепчет Оливия, осторожно поглаживая её по голове, — Эй, просыпайся.       Та морщится во сне — сначала недовольно, потом с лёгкой обидой, будто даже в бессознательном состоянии понимает, что её бесцеремонно вырывают из тёплого сна. Но в конце концов глаза всё-таки открываются. Сначала щёлочки, потом шире, и вот уже в них просыпается та самая Эрика — не спящая принцесса, а маленький воин. И, конечно же, ходячий сарказм собственной персоной.       — Если это не конец света, я хочу надбавку, — бормочет она сипло, голосом, в котором сонность борется с привычной требовательностью, — За моральный ущерб. И испорченный сон. Отдельной строкой.       Лив едва сдерживает усмешку, которая так и норовит вырваться наружу. Даже в такой момент эта мелкая умудряется торговаться.       — Считай, что уже договорились, — она протягивает руку, помогая девочке сесть, — Давай, поднимайся. Тихо только. Нам на крышу.       Слово «крыша» работает не хуже, чем «люди» для Дастина. Эрика мгновенно фокусируется, сон как рукой снимает. Глаза становятся острыми, цепкими — настоящий стратег проснулся окончательно.

***

      Каждый по очереди забрался на крышу — спасибо коробкам, которые уже порядком надоели за это время. Кто бы мог подумать, что эти дурацкие ящики с непонятной гадостью окажутся полезнее, чем просто часть их импровизированной тюрьмы. Ирония судьбы: то, что держало в напряжении последние часы, в итоге помогло выбраться. Как будто Вселенная решила сделать реверанс в сторону команды идиотов, которые всё ещё живы вопреки всему. И, судя по всему, очень этому удивлена.       — Зачем ты взяла ещё одну банку? — скептически заметил Стив, переводя взгляд с Оливии, сжимающей банку, на Эрику, точно так же вцепившуюся в свою.       — Мы на вражеской территории, — Лив помахала банкой, словно демонстрируя товар на ярмарке безумных идей. — Это может стать неплохим оружием. Сами посудите: стекло плотное и жёсткое — если ударить даже с минимальной силой, будет больно. Ну и если оно разобьётся, тоже неплохо. Я полагаю, что это какое-то радиоактивное вещество. Может, кислота. Может, что похуже.       Стив посмотрел на банку, потом на Оливию, потом снова на банку. Потом, видимо, решил, что вопросов слишком много для одного раза.       — Ты серьёзно сейчас думаешь о том, чтобы кидаться непонятной жижей в людей, у которых, возможно, есть оружие?       — А ты предлагаешь кидаться кепкой? — парировала Лив, — У нас выбор небогатый, Харрингтон. Либо банки, либо острый язык Эрики.       — Мой язык острее любого стекла, — довольно заметила Эрика, — И дальность поражения больше.       — Это мы уже поняли.       — И что теперь? — шепчет Дастин, выглядывая из-за плеча Стива с таким видом, будто оттуда безопаснее наблюдать за апокалипсисом.       — Теперь сидим и не дышим, — отвечает его сестра, вглядываясь внутрь помещения сквозь щель люка, — И если повезёт, они заберут товар, уйдут и оставят дверь открытой.       — А если не повезёт? — шепчет Дастин, и в его голосе проскальзывают нотки, с которыми он обычно спрашивает, выживет ли его рация после падения с велосипеда.       — Тогда будем надеяться, что слизь и вправду кислотная, — пожимает плечами девушка. Абсолютно буднично, как будто обсуждает планы на ужин.       — У нас есть план вообще? — не унимался Дастин. В его голосе слышалась лёгкая паника человека, который только что осознал, что «импровизация» — это не стратегия.       — У нас есть кепка, банка со слизью и Эрика, — перечисляет Лив с абсолютно серьёзным лицом. — Этого достаточно. По меркам нашей команды — это уже ядерный арсенал.       — Я польщена, — кивает Эрика, — Наконец-то меня оценили по достоинству.       Робин открывает рот в попытке сказать что-то эдакое мелкой — что-то остроумное, колкое, что поставило бы Эрику на место хотя бы на секунду, — но не успевает. Дверь лифта с гулким металлическим лязгом подаёт звук и медленно разъезжается. Все дружно замолкают. Мгновенно, как по команде. Даже дыхание, кажется, перестаёт существовать — каждый задерживает воздух в лёгких, боясь, что лишний звук выдаст их присутствие.       Лив чувствует, как сердце пытается проломить рёбра изнутри. Каждый удар отдаётся где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев. Она молит неизвестно кого, чтобы этот грохот не был слышен там, внизу.       Несколько фигур в тёмной одежде заходят внутрь. Они двигаются слаженно — видно, что не в первый раз. Профессионально. Без лишних движений. Как будто всю жизнь только и делали, что таскали подозрительные коробки по подземным лифтам. Голоса звучат глухо, приглушённо. Язык незнакомый — гортанный, с раскатистыми согласными. Кажется, русский. Но разобрать слова невозможно. Да и не нужно. Достаточно того, что они здесь. Достаточно того, что между ними и этими людьми — всего пара метров и металлический лист крыши. И полное отсутствие желания знакомиться поближе.       Им остаётся только ждать. И надеяться, что крыша лифта — не последнее место, где они будут стоять плечом к плечу.       Но ничего нет бесконечного. Даже этот кошмар — не вечен.       Последняя коробка исчезает в руках работника. Последняя брошенная фраза на чужом языке. И вот уже удаляющиеся шаги с каждым мгновением становятся тише.       — Чёрт, — выдыхает Стив, когда дверь лифта начинает закрываться за последним грузчиком.       Казалось, прошла вечность. Целая жизнь, уместившаяся в несколько минут, пока эти люди внизу занимались своими делами, совершенно не подозревая, что прямо у них над головами, на крыше лифта, затаилась горстка перепуганных насмерть подростков и одна десятилетняя девочка.       Стив смотрит на дверь, которая неумолимо ползёт к закрытию, и в его голове что-то щёлкает. Он прыгает вниз первым — молниеносно, без тени сомнения. Приземляется на пол лифта, даже не глядя, и в последнюю секунду подставляет банку с зелёной жижей в щель.       Стекло глухо стукается о металл. Дверь замирает, не в силах закрыться до конца.       — Давайте быстрее! — шипит он, протягивая руки наверх.       И время снова начинает бежать. Теперь уже не вязко и тягуче, а стремительно, как адреналин по венам.       Девочка проскальзывает под дверью первой — мелкая, юркая, как ящерица. Дверь угрожающе скрежещет, пытаясь сомкнуться.       Адреналин вспыхивает в крови резко, обжигающе. Лив чувствует, как начинает подташнивать, как кружится голова — классический набор «я сейчас либо сделаю это, либо упаду в обморок». Она проглатывает это ощущение, заталкивает его куда-то глубоко внутрь и подталкивает брата к узкому проходу. Страх подождёт. У него обеденный перерыв.       — Лив, ты первая, — голос Дастина звучит тихо, но в нём нет ни капли сомнения. Ни тени той привычной детской взбалмошности, с которой он обычно спорит о частотах раций или доказывает, что его теория очередного заговора — чистая правда. Сейчас в нём только серьёзность. Только сталь. И что-то ещё — тёплое, глубокое, то, что словами не выразить, но можно почувствовать кожей.       Она смотрит на него и на секунду перестаёт дышать. Уже не от страха.       Потому что сейчас он не просто младший брат, который вечно лезет под ноги. Не просто Кучеряшка, которого можно потрепать по голове, поправить сползающую кепку и отправить играть с друзьями, пообещав забрать попозже.       Сейчас он — герой.       Настоящий. Без дураков.       Дастин смотрит на сестру в упор, и в его глазах — та самая сталь, которую она видела лишь однажды. Сейчас он не тот мальчишка, который писал ей трогательные письма с просьбой приехать поскорее. Не тот, кто ещё несколько лет назад прятался за её спину от дворовых обидчиков, утирая разбитый нос.       Сейчас он — мужчина.       Тот самый, что пропускает первым. Не потому, что боится лезть в узкую щель или встретиться лицом к лицу с теми, кто может быть за дверью. А потому, что так правильно. Потому что сестра — это всё.       — Чёрт, Дастин, не время геройствовать, давай! — голос почти срывается, но Оливия продолжает держать себя в руках. Хотя бы внешне. Внутри сейчас происходило что-то среднее между молитвой и желанием вырубиться.       В ту же секунду Стив хватает её за руку — настойчиво, с силой, но не причиняя боли, будто заранее рассчитал, сколько давления можно приложить, чтобы не сломать, но заставить подчиниться. Его пальцы обхватывают её запястье железной хваткой, и он тянет вниз, даже не спрашивая разрешения.       — Живее, давай!       Оливия и сама прекрасно понимает: спорить сейчас себе дороже. Точнее — дороже жизни. Коробки забрали. Люди ушли. Лифт, освободившись от груза, сейчас закроется и уедет — или просто останется здесь, но дверь больше не откроется. По крайней мере в ближайшее время.       Сейчас — буквально единственная возможность выбраться из этой железной тюрьмы. Из этого металлического гроба, где каждая минута тянулась вечность, где страх смешался с усталостью, а надежда то появлялась, то исчезала.       Её нельзя упускать. Категорически. Бесповоротно.       Никаких «если» и «но». Никаких «а вдруг» и «может быть». Сейчас или никогда. Сейчас — и точка.       Поэтому, как бы ей ни хотелось защитить в первую очередь семью — она кивает. Коротко, резко. Подчиняясь не Стиву, а здравому смыслу. И через секунду оказывается по ту сторону.       Следом — Дастин.       Следом — Робин.       Холодный воздух помещения бьёт в лицо. Пространство вокруг кажется бесконечным после тесноты лифта.       Когда Стив начинает протискиваться в щель, банка в конце концов не выдерживает напора двери.       Стекло с противным, влажным хрустом лопается, и зелёная жижа растекается по полу липкой лужей, издавая тихое, зловещее шипение. Металл вздрагивает, освободившись от преграды, и с удвоенной силой смыкается, неумолимо, как гидравлический пресс.       Стив оказывается в самом эпицентре этого кошмара.       Наполовину снаружи, наполовину внутри. Время сжимается в одну бесконечную секунду, в которой помещается вся жизнь.       Оливия видит его глаза.       В них нет страха. Только концентрация. Только желание успеть. И что-то ещё — то, что она не успевает расшифровать, потому что тело срабатывает быстрее мозга.       Девушка не теряет ни секунды.       Рывок — такой резкий, что потом будет болеть плечо. Она хватает его за запястье — мокрое, горячее, живое — и тянет изо всех сил, вкладывая в это движение весь адреналин, всю злость на эту железную коробку. Стив вылетает наружу буквально за мгновение до того, как дверь с гулким металлическим стуком захлопывается навсегда. Звук удара эхом разносится по пустому помещению, отскакивает от стен, затихает где-то в глубине коридоров. И наступает тишина.       Настоящая. Абсолютная. Голая.       Та, в которой слышно, как стучит сердце у каждого. И ещё — как тяжело, прерывисто дышит Стив прямо над ухом Лив. Она чувствует его дыхание на своей щеке, чувствует, как он опирается на неё, пытаясь прийти в себя. Лив не сразу понимает, что всё ещё сжимает его руку. Пальцы вцепились мёртвой хваткой, и даже когда мозг говорит «можно отпустить, он жив, всё хорошо», пальцы не слушаются. Они помнят тот момент, когда он был на волосок от гибели.       Стив тоже не убирает руку.       Секунда. Две. Три.       Потом Робин всхлипывает где-то рядом — и наваждение рассеивается. Оливия разжимает пальцы, чувствуя, как на место адреналина приходит противная дрожь.       Рядом — Дастин, который смотрит на сестру с такой благодарностью, что у той перехватывает горло. В его глазах — не просто «спасибо». Там всё: и восхищение, и облегчение, и обещание, что он тоже так сможет, если понадобится. Губы шевелятся, пытаясь выдавить хоть слово, но голос пока отказывается подчиняться. Робин прижимается к стене спиной, запрокинув голову, и пытается восстановить дыхание. Грудная клетка ходит ходуном, руки дрожат. Каждый вдох даётся с усилием, будто воздух вдруг стал густым, как та жижа на полу лифта. Эрика сидит чуть поодаль, вцепившись в свою банку так, будто это не стекло с непонятным содержимым, а единственное доказательство того, что она всё ещё жива. Пальцы побелели от напряжения, но она не разжимает хватку.       Все целы.       Все здесь.       Это лёгкое, почти невесомое послевкусие разливается по телу: «Мы только что сделали это».       Выбрались. Выжили. Не бросили никого.       — Живой? — выдыхает Лив. Голос хриплый, сбитый, но в нём столько всего, что словам тесно в груди, — Порядок?       Стив смотрит на неё сверху вниз — он всё ещё выше, даже когда оба сидят на холодном полу, тяжело дыша после этого ада. В его глазах — та самая смесь усталости, адреналина и чего-то ещё, что появляется только после того, как едва не умер.       — Живой, — отвечает он так же хрипло, с лёгкой усмешкой, которая выходит больше похожей на выдох, — Спасибо тебе.       — Ты бы для меня сделал то же самое, — пожимает плечами Лив, и этот жест выходит нарочито небрежным — мол, ничего особенного, просто вытащила тебя из лифта, подумаешь. Но голос даёт сбой: слишком много всего в этом «то же самое». Слишком много всего, что они пережили за последние часы.       Стив усмехается уголком губ, и в этой усмешке проскальзывает не привычная самоуверенность, не та маска крутого парня, которую он носил годами. Что-то настоящее. Тёплое. Почти уязвимое.       — Сделал бы, — соглашается он. А потом добавляет, чуть помедлив, с той особенной интонацией, которая предназначена теперь только для неё, — Уже сделал, если ты забыла.       Он не договаривает. Не нужно. Потому что они оба знают, о чём речь. О Дастине. О тех долгих моментах, когда Лив не было рядом. О тех днях, когда её брат оставался один на один со страхами, монстрами и взрослением, которое в Хоукинсе наступает слишком рано. И о том, кто в это время был рядом. Стив. Который мог бы просто отмахнуться от странного кудрявого мальчишки с рацией. Который мог бы оставаться тем самым королём школы, которому нет дела до чужих проблем. Но не остался. Он стал для Дастина кем-то большим, чем просто друг. Кем-то, кого у Хендерсона никогда не было.       Отцовской фигурой.       Человеком, который учил не бояться. Который вправлял мозги, когда надо, и обнимал по-медвежьи, когда страшно. Который появлялся в любую минуту — с машиной, с пиццей, с дурацкими советами, которые почему-то всегда работали.       Примером.       И Оливия знает это. Чувствует каждой клеткой, когда видит, как брат смотрит на Стива. Как ловит каждое его слово. Как ровняет по нему свои поступки.       Они оба знают.       Но так просто сдаться?       Ха.       Лив закатывает глаза, пытаясь спрятать улыбку, но губы предательски дрожат.       — Не зазнавайся, Харрингтон. Мы в расчёте.       — В расчёте, значит? — тянет Стив, и в его голосе появляются те самые нотки — ленивые, такие по-харрингтоновски, — А я надеялся, что наш счёт спасений друг друга продолжится. Только без смертельных опасностей. С обычными я ещё согласен.       — Зануда, — фыркает она, — А как же приключения? Романтика? Адреналин?       — Адреналина мне хватило до конца жизни, — Стив проводит рукой по лицу, но в глазах пляшут искры, — А романтика... ну, если ты будешь рядом, я готов рискнуть.       Лив приподнимает бровь, глядя на него с вызовом, за которым прячется что-то другое.       — Это уже комплимент?       — Это констатация факта, Оливка.       Повисает пауза. Не неловкая, а какая-то… тягучая. Тёплая. Вязкая, как мёд. В которой слова уже не нужны, потому что взгляды говорят громче. Лив чувствует, как щёки начинают теплеть, и первой отводит глаза, утыкаясь взглядом в стену.       И тут тишину разрывает голос Эрики — громкий, недовольный и совершенно бесцеремонный:       — Боже, вы двое, может, хватит обмениваться нежностями?       — Мы не обменивались, — бормочет Оливия, с преувеличенным интересом разглядывая фактуру стены.       — Ага, конечно, — тянет Эрика с интонацией «я всё вижу, я всё знаю», — Я, может, мелкая, но не слепая. И уши у меня тоже есть. Давайте уже двигаться, пока я не решила, что наблюдение за вами стоит дополнительной платы.       Робин, которая наконец отдышалась, издаёт какой-то странный звук — не то кашель, не то попытку подавить истерический смех. Судя по всему, и то и другое одновременно.       — Она права, — Роб потихоньку начинает подниматься, опираясь о стену. — Давайте двигаться. А то у меня стойкое ощущение, что скоро сюда прибегут те, кто недосчитался одной банки.       — Двух, — поправляет Эрика, демонстративно прижимая к груди свою ношу, — Я своё не отдам. Это теперь мой сувенир.       — Это?! — Дастин подскакивает так резко, будто его ударило током. Он смотрит на банку в руках Эрики с таким возмущением, будто она собралась выбросить на помойку лучшие комиксы. — Сувенир?! Это же бесценный образец! Там, возможно, уникальные химические соединения! Это нужно изучать, а не использовать как сувенир!       Эрика величественно игнорирует его порыв, даже не удостаивая взглядом — просто отмахивается от него, как от назойливой мухи. В её исполнении этот жест выглядит особенно уничтожающе: маленькая ладошка совершает едва уловимое движение, которое говорит громче любых слов: «Ты даже не достоин моего внимания, мальчик».       Дастин открывает рот, чтобы возразить, — ну как же так, это же научный образец, — но на полпути понимает, что спорить с этой мелкой бесполезно.       Лив поднимается на ноги, отряхивает джинсы от пыли и, помедлив секунду, протягивает руку Стиву. Тот принимает её — и на этот раз их пальцы задерживаются друг на друге чуть дольше, чем нужно. Ровно настолько, чтобы это заметили все, кроме них самих.       — Идём.       — Идём, — соглашается Стив.       И они идут. Все вместе. Впятером. Туда, где, возможно, их ждут новые опасности.