Тени забытых богов

      — ...Агхори верят, что Шива совершенен, — низкий баритон Ганнибала звучал мягко, но почти гипнотически, заставляя воздух вибрировать, и вытесняя все посторонние мысли. — А значит, совершенно и всё, что он создал. Для них в мире не существует добра и зла, как нет и ничего чистого или нечистого. Эти определения, придуманные людьми, — лишь социальные оковы, удерживающие нас в сансаре.       Прильнув к наглазнику массивной Arriflex 16S, Уилл, едва ли вслушивался в слова. Куда больше сейчас его волновала картинка: стены цвета увядшего мха и покрытая тёмным лаком тяжёлая мебель создавали ощущение, словно эта гостиная, как и весь остальной дом, существовала вне пространства и времени. Впечатление усиливали тянущиеся к свету крупные, мясистые листья фикусов и монстер, наполняющих воздух запахом влажной земли, глиняные горшки с которыми громоздились на полу и занимали широкие подоконники. Распахнутые настежь высокие створчатые окна впускали внутрь ровно столько утреннего солнца, сколько было необходимо. Идеальное попадание.       Даже несмотря на толстые стены особняка, надёжно защищающие от удушающего зноя, Ганнибал в своём строгом, застёгнутом на все пуговицы тёмно-сером костюме-тройке выглядел в кадре слишком официально. И снова ни капли пота. Уилл усмехнулся, уже всерьёз начиная завидовать. Ловко перехватывая солнечные лучи отражателем, Алана подсвечивала лицо доктора, смягчая глубокие тени и морщинки вокруг глаз, отчего Ганнибал казался персонажем, сошедшим с полотна мастера Эпохи Возрождения.        Тишину в большой комнате нарушал лишь сухой треск плёнки да дыхание команды, в кои-то веки работающей, как единый, пусть и скрипучий, механизм. Марго, с каменным лицом держа микрофонную удочку, старалась не шевелиться. Фредди сидела в кресле вполоборота, изображая внимательного интервьюера, хотя взгляд её то и дело с любопытством скользил по интерьеру. Где-то сзади, за пределами досягаемости камеры, Мейсон лениво позвякивал льдом в бокале, но, к счастью, помалкивал — вчерашней стычки за ужином ему, видимо, хватило. Надолго ли…        — Чтобы достичь мокши, то есть освобождения, адепт должен эти оковы разорвать, — продолжал Ганнибал. — Он должен принять всё, что вызывает отвращение: смерть, разложение... Принять их, как дар. Это и есть путь «Вамачара», или Тропа левой руки — намеренное нарушение всех человеческих табу ради того, чтобы узреть истину.        В руках его покоилась маска, одна из тех, что висели в сумрачном холле. Только эта не была похожа ни на грубую деревянную, ни на утончённую венецианскую. Тонкая, желтоватая, с неравномерной, как будто бы пористой текстурой, она напоминала кусок старого пересохшего пергамента, которому по чьей-то злой прихоти придали форму человеческого лица. Поверхность покрывали полустёртые следы ритуальной росписи: лоб пересекали грубые линии бурой охры, а пустые глазницы, густо обведённые чёрной сажей, и рваные края рта придавали маске выражение застывшего крика.        — Доктор, это ведь не просто сувенир для туристов? — с хищным интересом подалась поближе Фредди. — Для поделки она выглядит слишком... устрашающе.        — Верно, — Ганнибал чуть повернул маску, позволяя свету скользнуть по грубым мазкам охры. — Это лик Бхайравы — гневной ипостаси Шивы. Того, кто уничтожает страх, сам становясь ужасом. Но чтобы воплотить столь мощную идею, создателю потребовался особый «холст». Не кожа животного и не папье-маше. Это человеческое лицо. Лицо, сохранённое в вечности.        Повисла тяжёлая тишина. Даже Чилтон отвлёкся от перечитывания сценария и в оцепенении уставился на артефакт.        — Некоторые аскеты идут дальше медитаций на погребальных кострах, — улыбнулся Ганнибал, ласково, почти интимно поглаживая щеку маски большим пальцем. — Они надевают на себя лица мёртвых. Буквально. Это наивысшая форма смирения — отказаться от собственного «я», от своего лица, и стать никем. Стать пустотой, через которую смотрит Шива.        Уилл держал фокус ещё несколько секунд, позволяя эху фразы повиснуть в тишине.        — Стоп. Снято.

***

       Съёмочный день вымотал всех до предела. Закончить удалось только к закату: бесконечные перестановки света, крупные планы маски и ритуальных чаш, капризы Чилтона, требовавшего переснять его вводную часть.        Лишь после ужина, когда уличный зной сменился влажной духотой индийского вечера, Уилл наконец смог сбежать.        Он сидел на ступенях широкой веранды, прислонившись спиной к прохладной колонне. Плечо, пробитое когда-то во Вьетнаме, ныло из-за погоды и тяжести камеры. Уилл невольно поморщился. Похоже, собравшие его по кусочкам врачи из военного госпиталя не шутили, и эта боль действительно останется единственной его спутницей до конца дней. Он прикрыл глаза, погружаясь в гомон джунглей: где-то в кронах истошно перекликались ночные птицы, а совсем далеко, со стороны реки, доносился тоскливый вой шакалов.        Услышав знакомый шелест кустов, Уилл улыбнулся. Из зарослей папоротника, смешно подёргивая единственным стоячим ухом, выбрался вчерашний гость. Лохматый пёс остановился на границе тени и света, падавшего из окон особняка, и настороженно втянул носом воздух.        — Ты вовремя, дружище, — негромко проговорил Уилл.        Он повернулся и взял припрятанный возле колонны свёрток. Развернув плотную льняную салфетку, Уилл оторвал кусок запечённой утки — ещё тёплой, сочной, с золотистой корочкой. Он стащил его с ужина, воспользовавшись моментом, когда Ганнибал отвлёкся на беседу с Беделией, весь вечер пытавшейся испепелить Уилла взглядом.        — Ко мне, — коротко и твёрдо произнёс он, чуть хлопнув ладонью по колену.        Это вышло непроизвольно. Он не упрашивал бродяжку, просто обозначил задачу, как поступил бы любой заядлый собачник. Пёс с любопытством склонил голову набок, уловив в голосе человека не угрозу, а спокойное понятное требование.        Запах мяса и уверенность Уилла перевесили страх. Пёс сделал шаг, другой, на полусогнутых лапах приблизился к ступеням и, деликатно взяв еду с ладони, тут же отскочив на безопасное расстояние, чтобы проглотить добычу.        — Молодец, — мягко похвалил Уилл.        Лохматый хвост дворняги весело замахал в ответ, описывая в воздухе широкие дуги. Улыбка Уилла стала ещё шире.        — Надеюсь, наш маленький гость оценит богатство маринада, — раздался тихий голос прямо за его спиной. — Я использовал можжевельник и цедру дикого апельсина.        Уилл вздрогнул от неожиданности. Пёс тут же оскалился и издал низкое, утробное рычание, глядя куда-то поверх его головы. Доктор Лектер. Как же «вовремя»! Изображал за столом ничего не замечающего хозяина, чтобы подстеречь и узнать, куда же делся кусок его утки а-ля бригад, или как она там называлась.        — Тише, тише… — соскользнув со ступени, Уилл присел на корточки рядом с псом и осторожно коснулся вздыбленной шерсти на холке, гася агрессию. — Всё в порядке. Свои.        Чувствуя, что «его человек» не излучает страха, Пёс перестал скалиться. Он бросил на доктора последний недоверчивый взгляд исподлобья, фыркнул, но вернулся к еде. Ганнибал же элегантно приподнял брючины и опустился на только что освободившуюся ступень. Наверняка, чтобы не замарать пылью свою аристократическую задницу.        Уилл развернулся к нему полубоком. Пёс и Лектер смотрели друг на друга, а он теперь служил живой границей между ними. Воздух слегка колыхнулся, принося с собой сложный аромат — сандал, старая бумага и что-то металлическое, — который всегда окружал доктора, перебивая даже густой запах ночных цветов.        — «Раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом», — негромко процитировал Лектер, наблюдая за псом. — Пророк Исайя был бы вами доволен, Уилл. Помощь слабому — высшая христианская добродетель.        Уилл тяжело вздохнул. Эта библейская патетика сейчас была совсем не к месту, да и звучала из уст Ганнибала, как изощренная насмешка. Он устало опустился на ступеньку рядом с доктором, вытряхнул из салфетки последние кусочки мяса и бросил их псу. Тот лязгнул челюстями, ловя угощение на лету.        — Я не верю в бога, Ганнибал, — сухо отозвался Уилл, комкая жирную ткань в руке. — Ваши проповеди оставьте для воскресной школы. Сейчас меня больше интересуют агхори.        — Любопытно, — уголки губ Лектера дрогнули. — Но помощь ближнему — одна из основ и их пути тоже. Просто... контекст несколько иной.        — В каком смысле?        — Люди боятся их, — плавно перешел к объяснению он. — Днём они плюют в их сторону, уводят детей, называют демонами. Но как только солнце садится... тропинки к шмашанам никогда не зарастают.        Уилл усмехнулся, почёсывая пса за ухом. Тот благодарно прижался к его ноге грязным боком.        — Двойные стандарты?        — Отчаяние, Уилл. И прагматизм. — Ганнибал чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Агхори — не только изгои. Они целители и судьи последней инстанции. К ним идут, когда врачи опускают руки. Когда полиция бессильна. Или когда закон и мораль стоят на пути желания.        Уилл нахмурился. Он продолжал смотреть на пса, но пальцы его замерли.        — Хотите сказать, они помогают преступникам?        — Они помогают просящим, — мягко поправил Ганнибал. — Для того, кто видит мир, как игру иллюзий, нормы правопорядка — лишь условность. Агхори верят, что их духовная сила способна менять реальность. Исцелить безнадёжного больного... или устранить отравляющего жизнь врага. Не ножом, конечно же. Ритуалом. Но результат тот же.        Уилл наконец оторвал взгляд от пса и посмотрел на Ганнибала. В полумраке спокойное, лишённое обычных человеческих сомнений лицо Лектера казалось высеченным из мрамора.        — Они берут на себя кармическую тяжесть поступка — ту самую «грязь», которой так боится Мейсон, — чтобы проситель остался чистым, — продолжил Ганнибал, встретив его взгляд с полной невозмутимостью. — Разве это не высшая форма служения? Запачкать свои руки, чтобы кто-то другой мог спать спокойно.        Уилл смотрел на него и чувствовал странное головокружение, схожее с тем, когда стоишь у самого края обрыва. Доев утку, пёс у его ног снова глухо зарычал, недобро глядя на доктора, но он лишь положил руку ему на холку, машинально продолжая поглаживать. Бродяжка просто не переносил надутых пижонов, и в этом они были абсолютно солидарны. Чистая классовая неприязнь и, возможно, не самый приятный опыт с другими двуногими.        Но сам Ганнибал…        Он говорил о ритуальной магии и устранении людей с такой открытостью и элегантностью, словно обсуждал поэзию. И это интриговало. Интуиция подсказывала, что Лектер далеко не так прост, как его безупречный костюм, но именно это и притягивало. Он напоминал сложный шифр, к которому почти невозможно подобрать комбинацию, если не знаешь наверняка. Обычно Ганнибал оставался непроницаем за идеальным зеркальным фасадом, но сейчас, в темноте веранды, он словно сам приоткрыл тяжёлую кулису.        Это вызывало будоражащую смесь охотничьего азарта и предвкушения. Будто наткнулся на потайную дверь в изученной вдоль и поперёк комнате и теперь стоял перед ней, ощущая лёгкое покалывание адреналина и гадая, что же там внутри? Хотелось не бежать, а, напротив, подойти ближе и со всех сторон рассмотреть эту сложную противоречивую личность под микроскопом.        — Удобная философия, — тихо сказал Уилл, не в силах разорвать зрительный контакт. — Вершить зло, называя это святостью.        — Или же это просто смелость быть тем, кто ты есть, — уголки губ Ганнибала дрогнули в едва заметной улыбке. — Большинство людей проживают жизнь в клетке собственных страхов, Уилл. Агхори ломают прутья этой клетки, — Лектер чуть склонил голову, голос его стал тише, доверительнее: — Скажи, тебе никогда не казалось, что твои собственные стены... становятся слишком тесными? Что там, снаружи, есть воздух, которым ты просто боишься дышать?        Уилл промолчал. Вопрос, заданный так мягко, без нажима, попал точно в цель, вспоров старый плохо заживший шрам.        Клетка... Ганнибал назвал это клеткой.        Уилл сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает знакомая горечь. Эти джунгли, влажная духота, крики ночных птиц — всё это было слишком похоже на Дананг. На места, где он научился не просто смотреть в лицо смерти, а быть её инструментом.        Он боялся не внешнего мира. Он боялся того, что просыпалось в нём самом, когда палец ложился на спусковой крючок. Того пьянящего, электрического чувства власти, накрывавшего его, когда враг замертво падал в грязь. Ему нравилось это. Не должно было, но нравилось. И именно этот восторг, это тёмное, постыдное удовлетворение от убийства он пытался похоронить, замуровать за стенами «нормальной» жизни.        А Ганнибал сейчас по сути предлагал перестать притворяться. Снять замок с двери, за которой дышало что-то страшное, голодное и кровавое. Уилл отвернулся, неловко пряча взгляд в чернильной темноте сада, и погрузился в эти размышления, с содроганием понимая, что прутья его клетки и правда давно заржавели.        Тишина на веранде стала плотной. Пёс, наконец успокоившись, тяжело вздохнул и положил голову на ботинок Уилла, прикрыв глаза.        Ганнибал видел, что слова его достигли цели. Не дожидаясь ответа, он бесшумно поднялся со ступени.        — Оставлю тебя наедине с твоими мыслями, — мягко произнёс он, уже стоя над ним. — Но не засиживайся. Тебе нужно выспаться перед завтрашним выходом к храму. Доброй ночи, Уилл.        Лектер развернулся и исчез в дверях особняка так же бесшумно, как и появился. Лишь едва уловимый шлейф сандала остался висеть в воздухе, смешиваясь с ароматом ночных цветов и страхом, всё ещё тлеющим у Уилла внутри.        Он не знал, сколько времени просидел так, глядя в одну точку. Минуты тянулись, становясь вязкими и тягучими. Шорохи ночного сада, наоборот, обретали пугающую громкость, наваливаясь со всех сторон. Казалось, будто он слышал не монотонный гул насекомых, а далёкий, ритмичный рокот винтов. Или это просто кровь стучала в висках?        Внезапно пёс у его ног напрягся.        Он вскочил на лапы, шерсть на загривке встала дыбом, а из груди вырвалось низкое, чуть ли не первобытное рычание, сигнализирующее о нешуточной угрозе. Пёс смотрел прямо во тьму, туда, где стена папоротников смыкалась с чёрными стволами деревьев.        — Что там? — шепнул Уилл.        Он медленно поднялся. Колени ощущались ватными, но тело само вспомнило нужную стойку. Плечи ссутулились, вес перенёсся на носки.        Темнота впереди шевельнулась.        Исчезли резные листья и сладкий дурман цветов. Воздух вдруг стал невыносимо горячим, пропитанным вонью гниющей листвы, горелого дизеля и железа. Папоротники вытянулись, превращаясь в острую, как бритва, слоновью траву.        Кусты с треском раздвинулись, и на него выбежала тень.        Не человек — безликий силуэт. Чёрная одежда, похожая на пижаму, блеск безумных глаз, оскаленный рот, из которого вылетал беззвучный боевой клич. Враг.        Уилл не думал. Мысли исчезли, уступив место въевшимся в подкорку рефлексам, и вместо того, чтобы искать укрытие, он ринулся навстречу.        Удар.        Они столкнулись с глухим звуком, сплетаясь в единый клубок ярости. Уилл сбил нападавшего с ног инерцией собственного тела. Они покатились по чавкающей, жирной грязи. Уилл оказался сверху. Ему не нужно было оружие. Пальцы — грязные, с копотью и кровью под ногтями — уверенно сомкнулись на горле врага.        Он чувствовал, как под ладонями его бьётся чужая жизнь, слабеет, трепещет птицей в силках. И это ощущение абсолютной, безграничной власти ударило в голову похлеще любого испробованного по молодости наркотика.        «Смелость быть тем, кто ты есть...» — прошелестел голос Ганнибала где-то над ухом, перекрывая шум крови.        Уилл зарычал. Зверь вырвался из клетки.        Он рванул голову врага на себя и вбок. Раздался тошнотворный влажный хруст — звук разрываемой плоти и ломающихся позвонков. Голова отделилась от тела с неестественной лёгкостью, словно перезрелый плод с ветки.        В его руках оказалась чаша. Тяжёлая костяная чаша с неровными краями, доверху наполненная густой тёмной жидкостью. Капала — священный сосуд агхори, о котором говорил Лектер.        Уилл вознёс её к небу, где вместо луны над окружённой камерами съёмочной площадкой висел ослепительно белый прожектор. Горячая кровь текла по пальцам, заливала запястья, но он не чувствовал отвращения. Лишь ненасытную жажду.        Припав губами к краю черепа, он сделал жадный глоток. Вкус оказался солёным, медным и таким невообразимо пьянящим. Вкус самой жизни, которую он только что отнял и присвоил себе. Грудь распирало от лютого восторга. Уилл запрокинул голову, и из горла его рёвом торжествующего хищника вырвался вопль. Гимн самой смерти, эхом прокатившийся над горящими джунглями.        Крик оборвался.        Уилл дёрнулся всем телом, подскочив на кровати. Реальность вернулась мгновенным ударом под дых: сбитые влажные простыни, прилипшая к спине потная футболка и шум вентилятора над головой.        Он очнулся в своей комнате. Исчезли джунгли. Исчезла и кровь на руках. Осталось только бешено колотящееся, готовое выпрыгнуть из груди сердце да солоноватый привкус во рту. Похоже, во сне он до крови прокусил губу. В ушах продолжал звучать собственный дикий вопль.        Уилл провёл по лицу дрожащей ладонью, пытаясь выровнять дыхание. Его трясло. Но животный ужас вызывало не само воспоминание об убийстве.        Самое страшное заключалось в том, что во сне ему это понравилось.