Золотое гнездо (стало его клеткой)

Джейсон не послушал, когда Тим попросил его уйти после узла. На самом деле, с того дня и далее его вовсе отказались оставлять без присмотра хоть на двадцать минут – он засекал, отправившись в туалет по важным делам, закончив, но оставаясь внутри и мысленно считая время. На семнадцатой минуте Дик постучал в дверь, спросив, всё ли в порядке. На девятнадцатой он отошёл от двери, к двадцатой ванная была взломана, а альфа отчитывал Тима за то, что тот пугает семью, устраивая такие протесты – Дик видел, что он полностью одет, в комнате пахло освежителем воздуха, мыло для рук использовано, но руки Тима уже сухие. В общем, его супер-умный детективный мозг сразу сообщил, что Тим намеренно проверял границы дозволенного. Во второй раз, провернув то же самое, Тим убедился, что эта выходка не сокращает его время наедине с собой. Двадцать минут, не больше. Если Брюс был на работе, за ним присматривал Дик. Если Дик был на работе – для полицейского у того был больно свободный график – присматривать вызывался Дэмиан. Если время выпадало на школьные часы, рядом с Тимом оказывался Джейсон. Всего два раза ни один из альф не мог быть рядом, и в эти два раза Тим проводил в компании Альфреда, и, надо сказать, не посмел воспользоваться этими случаями, чтобы что-то предпринять. Ну, понимаете, потому что Альфред. Что Тим мог сделать? Альфред знал всё, что происходит в поместье, его невозможно обмануть. Сказалось ли это положительно на состоянии Тима? Ни в коем случае. Он был эмоционально и физически выжат, а осознание того, как стремительно приближается восьмая неделя, заставило его как минимум трижды разрыдаться на ровном месте. На самом деле, он чувствовал себя отвратительно от того, как часто рыдал после провалившейся попытки побега. Или попыток. В сумме их, наверное, уже набралось пять. Не меньше разочаровывало то, с каким пониманием к этому относились остальные. Его либо держали на руках, в объятиях или на коленях, успокаивая тихими словами поддержки и знакомым феромоном, либо втрахивали в ближайшую поверхность, потому что эти придурки искренне считали, что омеге для душевного спокойствия необходим хороший секс. Вероятно, в некоторых любящих парах они бы даже не были неправы, однако для Тима это был лишь дополнительный фактор стресса. Он начал пить томатный сок. Литры томатного сока. Он ненавидел томатный сок, но до голодной слюны жаждал его. Ел мел, медленно жевал его, перебирая сыпучую фактуру меж зубов, пока та не смешивалась со слюной до кашеобразного состояния, после чего проглатывал. Вчера он сточил полкилограмма яблок и огромную миску клубники в сыре. Если он не ел и не ревел у кого-нибудь на плече, то спал или предавался внезапной меланхолии, находя ближайшего к себе альфу – чаще всего это был тот, кто за ним присматривал, однако один раз Тим чуть не умолял Брюса вернуться в поместье с совета акционеров, потому что жаждал именно его внимания – и прижимаясь к нему в редком требовании ласки. Ему ни разу не отказали. Тим считывал признаки. Прислушивался к собственному телу. Он знал, что до возникновения связи с отродьем в животе считанные дни. У него просто... Просто не было ни сил, ни идей, что с этим делать. – Э? Черт возьми, Гарсия, тебе лучше иметь очень вескую причину звонить мне прямо сейчас. Тим неторопливо смывал с тела пену – пахло грейпфрутом, и ему пришлось сдержать себя, убеждая мозг, что на вкус гель не соответствует запаху – пока Джейсон ругался с кем-то по телефону. Альфа всё ещё подал ему руку, помогая не поскользнуться, переступая через край ванной, но был так занят, что не произнёс своих привычных глупых шуточек про то, как чудесно Тим выглядит голым. Не отвлекая Джейсона, Тим взял полотенце, лениво протирая сначала шею, потом плечи и руки. Наклонился, вытирая ноги, игнорируя созвездия укусов на своих бёдрах. Телефонный разговор закончился к моменту, когда он обмотал полотенце под мышками, взяв второе и накрывая им голову, слабо выжимая воду из волос. – Чёрт, птенчик, мне нужно сейчас уйти. Прости, я вернусь к утру, – губы Джейсона быстро оказались на его плече, рука взъерошила полотенце на голове, после чего Тодд выбежал из ванной, по пути прихватив только спортивные штаны. В любом случае ему предстояло переодеться в броню Красного Капюшона. Тим замер. После, недоверчиво покачав головой, вышел из ванной комнаты, мысли не успевали за действительностью. Его... Снова оставили одного? Но он не мог убежать. Знал, что не мог. На окнах нет ручки, а стекло пуленепробиваемое. Если он выйдет в коридор, то просто натолкнется на кого-нибудь, и тогда рядом снова окажется наблюдатель. Это было бессмысленно. Всё бессмысленно. Он мог бы просто... Одеться. Да. По одной задаче за раз. Тим подошёл к шкафу, открывая обе дверцы, хотя ему нужна была только та, что с полками. Однако на второй дверце, которая открывала половину для вешалок, было зеркало в полный рост, и Тиму не хотелось сейчас смотреть на себя. Руки перебирали одежду. Теперь у него есть и собственные вещи, всё ещё пахнущие альфами, но купленные специально для него. Тиму хотелось бы сейчас чего-то мягкого. Может быть, ту розовую пижаму из плюша? Кажется, на ней был узор с пончиками. Штаны, штаны, шорты, футболка, шорты... Нужно переложить футболку в другую кучку. А, штаны от этого комплекта пижамы. И правда пончики. Теперь кофта. Майка, майка, футболка, шорты... Почему шорты и футболка перепутаны местами? Это всё равно, что поместить платье в отделе для джинс. У Тима в шкафу висели платья, вот, как раз за второй дверцей. Он их не носил, но после Жизель остальные с чего-то решили, что если ему предложить такие вещи ещё раз, то теперь-то Тим не откажется. Будто маскировка и обычная жизнь были одним и тем же. На самом деле, не помешало бы выбросить их, может быть, использовать утилизатор биологической опасности в пещере. Тим откладывает найденную пижаму в сторону, чтобы достать платье. Одно из них, наиболее оскорбительное, красное, с рюшечками. Снимает его с вешалки, поправляет ткань на сгибе локтя и тянется, чтобы оставить вешалку на месте. Замирает. Сам ещё не зная, почему, не может оторвать глаз от вешалки. Проволочной вешалки. Дверцы шкафа захлопываются, платье отбрасывается в сторону, пальцы ловко расплетают вешалку, выпрямляя всё, кроме крючка. Как Тим не догадался до этого раньше? Во всех комнатах со шкафами есть несколько широких вешалок, деревянных, достаточно удобных, чтобы использовать как предмет экстренной самообороны, и несколько проволочных, легко разбираемых, чтобы не медлить в ситуации, когда нужно взломать замок. Полотенце падает на пол, Тим быстро смотрит в зеркало. Стоя... Не вариант. Он не будет видеть, что делает. Садится. Поднимается, хватая полотенце и быстро складывая его на два, кладёт обратно на пол и садится уже на него. Раздвигает ноги, отказываясь смущаться, когда видит себя в этом положении. Останавливается. Встаёт заново, идя в ванную, возвращается с ватой и крохотным бутыльком перекиси – спирт из его аптечки был изъят, как и бóльшая часть других медикаментов. Быстро обрабатывает вешалку, садясь обратно и позволяя вате и бутыльку валяться где-то неподалёку. Глубокий вдох. Он опускает пальцы левой руки, проводя ими между половых губ. Невольно вздрагивает от щекотки. Раздвигает. Не очень-то помогает. Розовый язычок привлекает больше всего внимания, и Тим не уверен, что может на глаз увидеть, где находится вход в него. Сглатывает, шарит пальцами, легко натыкаясь на него. Да, и правда не то, что легко разглядеть в зеркале. Он такой маленький. С трудом верится, что хоть один из членов альф мог туда проникнуть. Ни довольно тонкий, но длинный Дик, ни уж точно кто-то таких размеров, как Брюс и Джейсон. Однако факт того, что каждый из них побывал в Тиме, сейчас паразитирует в его животе, и именно это привело Тима к положению перед зеркалом. Ещё раз вдох. Задержка. Выдох. Он подносит крючок к найденному входу, но не толкает внутрь. На самом деле, даже не касается им входа, держа, может быть, в сантиметре от себя. Он знает, как это происходило в прошлом. Читал когда-то, когда изучал средневековые методы пыток и ссылка за ссылкой погружался в кроличью нору нецивилизованной жизни. Процент смертности среди использовавших этот способ невероятно высок. Самоубийственно высок, если он правда рассчитывает сделать это сам. Рука дрожит. Крючок трясется перед его входом, холодный алюминий соприкасается с язычком, и Тим вздрагивает, отдергивая руку ещё дальше. Помимо высокой смертности, велик риск никогда больше не зачать. Тим ещё не уверен, хочет ли он детей в будущем, но было бы крайне неприятно лишиться этого выбора из-за того, что совершила с ним альтернативная версия его семьи. Некоторые подростки выбирают рожать, потому что боятся остаться бесплодными после аборта, верно? Но Тим не хочет этого ребёнка. Вопрос не в том, сможет ли он родить в будущем. Вопрос в том, сможет ли он полюбить то, что находится в нём сейчас. Будет ли лучше родить того, кого он не полюбит, или же не иметь возможности рожать вообще. На самом деле, это даже не вопрос. Тим помнит, какого это – расти в пустом особняке, думая, что же он сделал не так, что родители его не любят. (Он родился омегой. Это была единственная его ошибка) Он сжимает вешалку крепче, собирается и подносит крючок к входу. Рука опять замирает. Он всё ещё дрожит. Преодолевая себя, прижимает круглый кончик к входу и зажмуривается. Будет проще, если он не будет смотреть в момент входа. Потом он откроет глаза. Он не может так рисковать своей жизнью, чтобы делать это с закрытыми глазами. Дверь открывается в тот момент, когда Тим действует. Крючок с трудом и болью оказывается внутри, и он замирает, как олень в свете фар, вскидывая голову в сторону двери. Он должен был снова использовать что-нибудь, чтобы перекрыть дверь. Комод теперь прикручен к полу, но он должен был что-нибудь придумать. Было очевидно, что Джейсон не ушёл бы, не передав другим, что нужно сменить вахту. Брюс, к его чести и к ещё большему страху Тима, ведёт себя спокойно. Неслышимым шагом проходит внутрь, закрывая за собой дверь и приближаясь. – Замри, – рычит он, когда Тим от испуга дёргается, невольно подталкивая проволоку в себе чуть глубже. Глупые омежьи инстинкты игнорируют тренировки Тима по сопротивлению приказам. Теперь Брюс не просто какой-то альфа, он альфа Тима, тот, кто укусил его, кто руководит его стаей. Брюс оказывается рядом и опускается между ног Тима. Одна рука ложится на колено, поглаживая в успокаивающем жесте, другая ложится на проволоку, пальцы крепко сжимают её, не позволяя сдвинуть с места. – Отпусти. Теперь, когда руки Тима не мешали, Брюс взялся за работу. Пальцы проникли в Тима, неприятно, ужасно болезненно – указательный и большой. Они нащупали кончик крюка, зажали его, и двумя руками Брюс потянул вешалку наружу, не давая острому концу ни за что зацепиться. Тим отделался испугом. Не получил при вынимании даже царапины. Брюс, не медля, откинул проволоку в сторону, после чего развёл большими пальцами вульву, рассматривая покраснения. Он цокнул, звуча совершенно как Дэмиан, и осуждающе покачал головой. – Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, как опасно это было. Помимо угрозы плоду, ты так же рисковал собственной жизнью, Тим. Ты не сопоставил выгоду и риски, не посоветовался с кем-то из нас и не провёл достаточных исследований, раз вообще решил, что это хорошая идея. – Вы бы не одобрили, – буркнул Тим, губы едва шевелились, столь же подвластные приказу «замри», как и всё остальное тело. – Верно. Потому что мы понимаем, насколько это опасно и бессмысленно, – разочарованный тон Брюса, даже этого Брюса, влияет на Тима. Желание признать ошибку, извиниться, пообещать быть лучше, сдерживается только общей трудностью с речью. Но что-то в его лице, а может быть, и в феромоне, явно выдаёт Тима, потому что Брюс едва ощутимо смягчается, убирая руки от нижних губ, обхватывая талию Тима и притягивая его ближе к себе. – Ничего страшного, что ты ошибся. Именно для этого у тебя есть твои альфы. В следующий раз просто спроси у нас, и мы всё решим, хорошо? Эта чудесная головка не должна заниматься такими глупостями, как решение серьёзных вопросов. Сухие губы накрывают его висок. Тим зажмурился, не желая смотреть дальше. Всё в нём тянулось к Брюсу, жаждало получить его внимание и одобрение, его защиту. Даже без связи с щенком его организм понимал, что внутри растёт жизнь, и животный мозг Тима искал безопасности для себя и своего потомства. – Не закрывай глаз, дорогой. Почему бы тебе не посмотреть сюда? Брюс перемещается. Мускулистая грудь оказывается за спиной Тима, его тянут и поправляют, помогая опереться, как о стену. Тим не хочет этого, но открывает глаза, чтобы понять, что творит Брюс. Он натыкается взглядом прямиком на зеркало, о котором чуть не забыл. Картина предстаёт до того испорченная, что Тима накрывает тошнота, и та не выходит только из-за комка нервов, ставшего поперёк горла. Тим всегда был бледнее других в семье, но никогда ещё это не бросалось в глаза так, как сейчас, когда он сидит перед Брюсом, белый, как полотно, с яркими засосами по всей груди и ногам, с розовым, приоткрытым входом, видным из-за расставленных ног. Рука Брюса лежит на его животе, на пару тонов смуглее самого Тима, хотя Уэйны тоже являются белой семьёй. Тим хватается за эту руку, когда та начинает подниматься. Это совершенно не мешает Брюсу продолжить свой путь, обхватить его грудь так, что сосок выглядывал между пальцев. С мазохистским вниманием Тим наблюдал за происходящим в зеркало, тело его колотило. – Умница. Такой хороший мальчик. Такой красивый омега, – рот Брюса накрывает его ухо, язык скользит по раковине, зубы сжимают мочку. – Разве это не лучший способ использовать зеркало? Полюбоваться, насколько ты прекрасен? Другая рука Брюса движется ниже, не прекращая соприкасаться с Тимом. Гладит его бок, живот, бёдра, останавливаясь на промежности. Ноги не слушаются. Ногти впиваются в кожу Брюса, глаза не отрываются от происходящего в отражении. Пальцы скользят между губ Тима, раскрывают его. Низ кажется чувствительным после всего, что ему пришлось пережить за один лишь этот день, и Тим слышит скуление, но не сразу понимает, что исходит оно от него. Брюс продолжает шептать похвалу и комплименты, и Тим возится, видя, как в реальном времени начинает блестеть его вход. От плеч идёт гусиная кожица, Тим дёргается, но ладонь на груди давит вниз, возвращая его на место. Пальцы Брюса недолго кружат, ровно столько, чтобы скуление Тима перешло в тяжёлое дыхание. После они скользят внутрь, и Тим как завороженный наблюдает, как его складки раскрываются для проникновения, как сжимаются вокруг пальцев. Он видит это и чувствует одновременно, и ощущения настолько же странные, как мысли, не позволяющие ему убежать, начать вырываться, хотя приказ больше не сковывает конечности. Внутрь-наружу. Кажется, что Брюс с трудом движется обратно, но всегда с лёгкостью выходят. Тим морщится, горло сохнет от тяжёлого дыхания. Принимать их так же тяжело, как выглядит. Джейсон воспользовался им в душе, но после этого он хорошо всё промыл, а после вешалки и того, как Брюс её достал, в нём совсем сухо. Он не вскрикивает, но очень близок к этому, когда Брюс полностью вынимает пальцы и пытается вдавить их снова. Шёпот прекращается, хотя Тим давно не мог разобрать слов. Рука оказывается около его лица, пахнет ванилью и мускусом. – Плюй. Не приказ, но Тим всё равно не спорит. С трудом он перебарывает сухость в горле, не сглатывая, а сплевывая на ладонь. Получилось неловко, часть слюны осталась на подбородке. Тим видит, как кровь приливает к его щекам, как глаза Брюса щурятся в смешке, но альфа не комментирует его провал, растирая между пальцами то, что удалось поймать на руку, и возвращая их в Тима. Введя внутрь, он не пытается больше двигаться наружу. Ладонь прижимается к Тиму, накрывая клитор самым невозможным и восхитительным образом, и начинает кружить. – Брюс! – Тим старался сдержаться первые пару минут, но когда эти издевательства стали напоминать наглые поддразнивания Дика, он сдался. Он не готов был опять ждать два часа, сидя на полотенце напротив зеркала. Тим отвернулся, решая сконцентрироваться на другом. В конце концов, они не отказали бы ему, если бы он попросил напрямую, верно? – Брюс, Б, пожалуйста. – Хочешь этого? – показательно сильнее надавив ладонью, Брюс тут же вернулся к изначальному темпу. Тим подавился вздохом, откинув голову на плечо альфы и отчаянно кивая. – Хорошо. Если ты попросишь правильно. Сможешь сделать это для меня, омега? – Правильно? – он нахмурился, но не смог долго держать брови вместе. Это отнимало больше сил, чем должно быть возможно. – Я... Пожалуйста, можно мне кончить, Б? Пот выступал по всему телу, ноги казались влажными. Послушаться сейчас казалось проще, чем спорить. – Очень хорошо, но ты можешь лучше. На самом деле, стоило ввести это правило давным-давно, – Брюс смотрел на него, явно ожидая, что Тим попробует снова. Возможно, если бы он сейчас мог думать ясно, он бы догадался, чего же хочет альфа. Но он был совсем не в том состоянии, чтобы думать. – Давай же. Ты справишься, омега. Он не понимал. Слёзы застилали глаза, возбуждение гудело под кожей, желание кончить пересилило гордость, и он жалобно замычал, двигаясь вперёд. Губы слепо попадали по шее, скулам, он зацепился за волосы, чуть не закашлявшись, и закинул руки назад, обхватывая шею Брюса, стараясь подтянуться ближе к нему. Альфа пошёл навстречу, и скоро губы их столкнулись, зубы цокнули друг о друга, вызвав смешок у Брюса и недовольное гудение у Тима. Не было ни шанса, что он сможет руководить в поцелуе, и всё же Тим попытался, со всем отчаянием повторяя то, чему обучился у Дика. Он лизал, проводил по щекам Брюса, по губам, попытался пососать, как это делал Дик, но быстро понял, что без понятия, как это делается на практике. Он выдохнул, когда Брюс сжалился над ним, ведя поцелуй, и пусть это ненадолго отвлекло, ласки всё равно оставались всё такими же медленными. – Брюс! – Всё хорошо, милый. Я тебе подскажу, – поцелуи оказались на его виске, макушке, прижались влажным огнём к уху. – Будь хорошим омегой, и попроси как следует своего альфу. То, как Брюс выделил это слово интонацией, сказало Тиму всё, что было нужно. – Альфа, пожалуйста, – голос сорвался, когда одним резким движением Брюс надавил сильнее и тут же ослабил руку. – Пожалуйста, альфа, позволь мне кончить. Довольный рокот и сильный, наполняющий воздух феромон ударили по Тиму, как кувалда, и, возможно, уже за счёт этого он выгнулся с восторженным стоном, когда ласки ускорились, пальцы внутри закачались из стороны в сторону, а клитор заболел, настолько сильно Брюс давил на него. Это было восхитительно, и именно этого давления ему так не хватало. Мысли ещё не прояснились, когда липкие, пропахшие сликом и его собственным феромоном пальцы сжали щеки Тима. Он не сопротивлялся, когда лицо стали поворачивать, и лениво моргал, пытаясь понять, что он видит. Волосы прилипли ко лбу, на подбородке блестела слюна, розовый пудровый румянец простилался от щек почти до плеч. Раскрытая вульва блестела, смазка стекала с неё на полотенце. Коленки подпрыгивали, как рыба, слишком долго пробывшая на суше и заходящаяся в предсмертных конвульсиях. Он то резко подкидывал пятки, когда ощущение в ногах кололо, то поджимал пальцы, напрягая икры. – Разве ты не чудесен? – прошептал ему Брюс. Одна рука держала Тима поперёк груди, другая не давала отвернуть голову. – Идеальная маленькая омега. Такая хорошая для нашей стаи. Носишь нашего щенка. Так послушно принимаешь нас в себя. Думаешь, мы не сможем дать тебе всё, что ты захочешь? Брюс замолкает, и Тим понимает, что от него ждут ответа. Сглотнув, с трудом закрыв рот, он качает головой. Если у кого и есть ресурсы получить всё, так это у Брюса. – Умница. Думаешь, мы тебя не защитим? – приходится снова покачать головой. – Думаешь, есть проблемы, которых мы не сможем решить? – Нет... Нет. – Хороший омега, – его лицо поворачивают, сладко и коротко целуя. – Так разве стоит напрягать твою милую умную головку? Позволять плодиться в ней всяким глупостям? Разве не было бы лучше доверить всё своим альфам и позволить нам позаботиться о тебе? – Я... – хочу домой, но слова не выходят. – Я... – не хотел всего этого, но грудь альфы под его спиной вздымается при каждом вздохе, и всё в нём сжимается от волны возбуждения. – Может быть? – Может быть. Так почему бы тебе не попробовать? Сможешь сделать это для своих альф, дорогой? Это сделает всех такими счастливыми. Тим хочет покачать головой, но пальцы на щеках давят сильнее, не позволяя этого сделать. Тогда, оробев, он смаргивает слезы пот с ресниц и медленно кивает, смотря прямо в добрые, сверкающие глаза Брюса. – Вот так. Такой хороший омега, детка. А хорошие омеги заслуживают награды, не так ли? – пальцы наконец отпускают, и Тим вздыхает, разминая челюсть, и непонимающе смотрит на Брюса. Но тот опять ждёт ответа, и Тим сдаётся, медленно кивая. – Правильно. Такой умный мальчик, да, Тимми? Похвала проникает глубоко в кости, и Тим смиренно остаётся тряпичной куклой в руках Брюса, когда тот меняет их положение. Он ложится на пол, головой в сторону зеркала, усаживая Тима сверху и придерживая его бёдра. Одежда была сброшена и, кажется, накрыла собой вешалку, но Тим не уверен, и у него нет сил проверить. Он лишь старается не смотреть лишний раз в зеркало, но нет никаких сомнений, что именно этого от него хочет Брюс. – Твоя награда, милый, – словно в подтверждение его слов, говорит альфа. – Так ты сможешь посмотреть на себя, Тим. Там, где тебе и место. Где тебе будет лучше. Возмущенное гудение потухает под ласками Брюса. Ему помогают приподняться, направляют, поддерживают, однако с той же силой, с какой удерживают преступников, его остановили на месте, не давая опуститься. Тим не понимает, пока Брюс не кивает вверх – туда, где зеркало. – Смотри, милый. Ты же не позволишь моей награде так просто пропасть? И он вынужден поднять лицо. Держась за подставленную руку Брюса, наблюдать, как исчезает в нём член, как розовеет под напряжением его кожа. Как блестит член альфы, когда он приподнимается. Наблюдать, как раскрывается рот при попытках дышать, как вздымается грудь, издавая мурлыканье со стонами, когда головка затрагивает что-то правильное в нём. Как лицо искажается в сплошном удовольствии, когда пальцы Брюса добавляются, давят, кружат, щёлкают – делают всё то, чего ему не хватило с Диком в тот первый раз. Он не может сдержаться, закатывая глаза, когда оргазм внезапной волной накрывает его, но наблюдает с нездоровым восхищением, как вздувается в нём узел альфы, как с каждым потоком семени чуть увеличивается его живот, пока под конец не образуется небольшой бугорок, как после очень хорошего ужина. Они перебираются на кровать. Его вдавливают в подушки, запретив двигаться, пока они не окажутся связаны снова. И снова. На боку, его ногу держат поднятой, вторая затекла и он хныкал под каждый толчок, испытывая особое облегчение, когда Брюс остановился с очередным узлом. Сознание едва держится в нём, когда Брюс оказывается сверху, под поясницей скомкана чья-то кофта, усталость пропитала каждый мускул. Он лежит на груди Брюса, живот болит от количества спермы в нём, когда альфа наконец успокаивается. Натягивает на них одеяло, обнимая Тима и гладя его по волосам. – С завтрашнего дня ты будешь носить дома ошейник. И переезжаешь в мою личную спальню. Это не обсуждается. Тим едва ли что-то выговаривает в ответ, засыпая в тот же момент, когда ему это позволяют.

***

Но ошейник оказывается не нужен. На следующее утро Тим просыпается со сковывающей, порабощающей его сознание связью, что едва ли позволит ему совершить хоть что-то рискованное. Потому что в нём два щенка.