Золотое гнездо (стало его клеткой)

Он мог это сделать. Он мог. Нужно только... Только... Ладно. Окей. Нужно только собраться. Он же Робин. Он сражался с Разбойниками Готема, подменял Санту, не раз выступал против Лекса Лютора, был учеником Леди Шивы, скинул огромную монету на Ра'с аль Гула, пережил в Готеме такое, чего не переживал до него ни один Робин... ...на самом деле, правда, нынешнее дело его было связано не с Робином. Так что оставался только он. Тимоти Дрейк, Дрейк-Уэйн с тех пор, как на его пальце появилось украшение, складывающееся из трёх тонких колец. Исход ещё одной ссоры на эмоциях, когда ему взбрело в голову, что они его даже на законных правах никем не сделали. Вот так. Кольца, роспись, семейный ужин. Потому что в жизни Тим не согласится пойти под венец с тем животом, что был у него на тот момент. С каждой неделей всё хуже. Всё тяжелее. Но это к делу не относится. Важно то, что у него есть дело, и дело это касается не Робина, а Тима. Он хочет поднять белый флаг. Не сдаться, потому что сдаются только трусы, а... Скооперироваться. Объединиться. Стать одной командой и всё такое. Он хочет обхватить это глупое лицо Дика и самостоятельно прижаться к его губам. Он хочет целовать костяшки пальцев Джейсона и нежно дуть на них, обрабатывая свежие раны. Он хочет почувствовать Брюса в себе, ощутить его пальцы там, до куда сейчас даже дотягиваться неудобно, и не ждать, пока альфа сам это поймёт или захочет, а иметь возможность попросить, потребовать. Первые два пункта проще. Третий, однако, доступнее всего. Они спят вместе. Каждую ночь. Часто к ним присоединяется кто-то ещё, но всё ещё именно с Брюсом Тим проводит 100% ночей здесь. Именно поэтому он мог бы просто поцеловать Брюса. Вот так. Они лежат рядом. Брюс спит чутко, он точно проснётся и поймёт, что происходит. Должен понять, по крайней мере. Хоть иногда ему бы следовало оправдывать звание лучшего детектива в мире. Честное слово, если Брюс решит оставить этот титул, Тим лично поборется за то, чтобы стать следующим лучшим детективом. Просто поцеловать. Это легко. Он теперь умеет. Очень хорошо умеет. Только это звучит как домогательство. Неправильно лезть к человеку, который спит. Тим точно знает. Он пнул Джейсона в нос, когда тот решил разбудить его приятным образом. Альфа не ожидал этого, потому что в другое утро такое пробуждение не вызвало столь резкой реакции, но Тим и сам не знает, что отличалось во второй раз. Никаких поцелуев во сне. Но это означает, что Тим должен разбудить Брюса. А если разбудит, должен будет объясниться. Говорить о своих чувствах кажется какой-то глупостью, кто таким занимается? Точно не они. Так что он не будет говорить о своих чувствах. Может ли он разыграть карту омеги? Карту обиженного? Карту беременности? У него столько удачных вариантов на руках, осталось выбрать, какой ход подойдёт лучше всего. Лучше всего будет, если Брюс вообще не спросит ничего в ответ. Превосходный вариант развития событий. Он возится, живот приходится придерживать, когда он поворачивается набок. Фу, трудности беременности. Он итак сейчас пьёт больше витамин и питательных коктейлей, чем когда-либо в жизни, так ещё и спать в удобном положении больше не может. – Брюс, – получается слишком тихо. Тим ждёт секунды три, после чего пытается громче. Видимо, сегодняшний патруль был выматывающим. – Брюс! – Да, милый? Звучало почти бодро. Как будто и не спал. Хотя Тим знает, что спал – Брюс всхрапнул минуты три назад, чего не делает, когда притворяется спящим. – Если хочешь крабовых палочек, я могу вытащить их из морозилки, но тебе всё равно придётся подождать до утра, пока они разморозятся. Тим краснеет, шлёпая по плечу Брюса за то, что вспомнил тот случай. Да, он захотел крабовых палочек. Да, замороженных. Да, он всё ещё не жалеет, даже если разочаровался во вкусе замороженных палочек настолько, что проплакал целый час, пока голова не разболелась. Сейчас у него нет такого! Он почти не плачет по пустякам! – Не хочу я есть! – ворчит он, тут же замолкая. Нужно что-то сказать. Он не знает, что. Брюс тоже молчит. Только смещается так, чтобы Тиму было удобнее на него смотреть. Это не совсем сражение, но Брюс всё равно сдаётся первым. – Расскажешь мне, чего тебе хочется? Если ты не скажешь, я не смогу тебе помочь. – Не звучи так, будто делаешь мне одолжение. – ...прости. Я честно не хотел звучать грубо. – Знаю. – Хорошо. Ещё немного тишины. Тим дёргает за ниточку, торчащую из дырочки в пододеяльнике. Кажется, она появилась, когда Дэмиан не убрал всё оружие перед тем, как залезть в гнездо. Тим тогда ругался, но и отдавать что-то из гнезда на почин отказывался. – Могу я тебя поцеловать? Глупо. Стоило спросить иначе. Это прозвучало неправильно, будто ему это больше всех нужно. Ничего подобного. Если он захочет, Дик сразу же согласится поцеловаться. Или даже Джейсон. Брюс вообще не должен думать, что Тим такой нуждающийся. Ему стоит быть благодарным, что Тим вообще захотел... – Конечно, милый. Ты можешь целовать меня когда захочешь. Радость разгорается в его груди, и Тим издаёт счастливое муркотание, потянувшись к альфе. Большую часть работы всё равно приходится делать Брюсу, так как Тим чувствует себя выброшенным на песок морским котиком, но ничего страшного. Как только их губы соприкасаются, удовлетворение волной проходит по каждой мышце в теле Тима, и он довольно пыхтит и гудит в поцелуй, обнимая Брюса за шею и не отпуская его от себя, пока воздуха не становится мало. Что довольно быстро. Дышать сейчас тоже тяжело. – Брюс. – Да, милый? – Я хочу тебя. Брюс издаёт смешной, похожий на кваканье удивлённый звук, но не кажется злым или недовольным. Хорошо. Значит, Тим может просить об этом. Приятно знать. Приходится действовать осторожно. И очень медленно. Тим бы сказал, что это было томно, но скорее подойдёт слово аккуратно. Брюс подкладывает ему под спину подушку. Целует шею, плечи, покусывает грудь. Тёплыми, мозолистыми руками обхватывает живот, что ощущается крайне странно, но, к счастью, внимание не концентрируется на этом. Спускается ниже, гладит ноги, растирает места, что стали часто затекать. Он подготавливает Тима языком и пальцами, и это нисколько не похоже на Джейсона. Он поворачивается иначе, иногда дует холодным воздухом, шепчет глупости, смущающие настолько, что Тим то и дело хочет его оттолкнуть, но не может, потому что вместе с этими глупостями Брюс дразнит его самые чувствительные места. Медленно и спокойно. Они даже заканчивают без узла, что, Тим помнит по рассказам Джейсона, должно быть больно для альфы. Наверное, поэтому его не трогали в последние пару недель. Он стал большим, неповоротливым, так ещё и невместительным. Ему было бы неловко или стыдно, но, честно говоря, именно альфы виноваты в его положении, и Тим с восторгом принимает всё удовольствие, что дарят ему руки Брюса, расслабляясь, ощущая семя, вытекающее из него, когда Брюс ложится обратно рядом с ним. Тим хнычет, выпрашивая ещё поцелуев, и получает их с лихвой, путаясь пальцами в коротких прядях волос или царапая крепкие плечи. Всё так хорошо, что немного напоминает сон. Странный долгий сон, полный ужасов и счастливых моментов, и который должен закончиться сейчас, когда он сам поддался этому желанию, когда попросил, а не согласился на чужую инициативу. Вот сейчас он проснётся и окажется в Башне Титанов. И не было никакой Розы, никакого заклинания и другого мира. Не было Дэмиана, его щенка, ставшего таким чудесным альфой и сейчас сторожащего Тима, как верный пёс. Не было Джейсона, который не смотрит на него, как на отброса, а придумывает ласковые прозвища и дразнит щекотными прикосновениями. Не было Дика, жаждущего обнять его и поцеловать, потому что видит в нём Тима – не важно, какого Тима – а не прошлого брата, с которым облажался, или ворвавшиеся в семью омегу, которая докучает и требует к себе внимание в период течки. Не было Брюса, принявшего его в стаю. Не было Брюса, укусившего его по собственному желанию, а не из необходимости. В принципе укусившего его, а не обозначившего его место в стае только на словах. – Тим? У тебя что-то болит? Что-то не так? – беспокойный голос вырвал его из мыслей, и Тим внезапно ощутил слезы, раздражающие кожу щёк, и услышал собственное сбившееся дыхание, никак не связанное с тем, что только что происходило. – Брюс? – Да, Тим? Вызвать врача? – Брюс. Брюс, я люблю тебя. Люблю. Честное слово. Так люблю. Руки альфы замерли над ним на секунду, но следом начали двигаться. Помогли ему сесть, поднесли к губам стакан воды – теперь всегда стоящий на тумбочке – и перенесли на колени Брюса, поддерживая за плечи и поглаживающие живот и грудь. – Что случилось, милый? Тебе приснился кошмар? – другой вопрос не озвучивают, но Тим уверен, что он крутится в голове Б: поэтому ли Тим переспал с ним. Поэтому ли поцеловал. – Нет. Нет. Я просто... Я так не хочу уходить, Б. Пожалуйста. Можно я останусь? С вами так хорошо, и я не... Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, Б. Пожалуйста. – Тшш, что за глупости, милый мой, – феромон неуловимо смягчается, окружая их защитным коконом. Кончики пальцев Брюса скользят вдоль позвоночника Тима, замирая на самых напряжённых местах, массируя или просто слегка надавливая. – Конечно, ты останешься с нами, глупыш. Куда бы ты ещё пошёл? Всё это так неправильно. Так ужасно. Он не должен хотеть этого. Он не должен любить их. И всё же всё, что испытывает Тим в этот момент – пронзающее кости облегчение, что всё закончено. Нет больше «что» да «если». Не нужно надеяться на «когда». Можно не воображать, как поступить, если за ним придут, если попытаются его забрать. Потому что у него есть три любимых альфы, он ждёт двух здоровых, почти готовых появиться на свет щенков. Нет необходимости думать о будущем и других измерениях. – Я люблю тебя. – Я тоже люблю тебя, Тим. Я рад, что ты хочешь остаться. Навсегда.

***

Энтони Ричард Уэйн и Питер Джон Уэйн родились в ночь с 18 по 19 декабря. К пяти утра, когда оба младенца оказались на груди Тима, секундное озарение настигло его и исчезло в тот же миг. Озарение, связанное с определённо мужским полом обоих младенцев и пониманием того, что он не обрёк своих детей на незавидную судьбу омег этого измерения. Мысль была мимолетной, как все мысли Тима в ту ночь. Роды были, наверное, самым страшным событием во всей его жизни, и это о многом говорит, имея ввиду количество раз, когда на Тима попадал токсин страха. Тим бы скорее согласился на ещё один бой с Красным Капюшоном, прям в той же башне, с теми же шансами на победу, какие были у него в первый раз, чем на ещё одни роды. Но самое страшное прошло, а на нём лежало два страшненьких, обмытых, сине-фиолетовых комочка с кривыми головами, не открывающимися глазами, крохотненькими пальчиками и мощными глотками, оглушившими всю комнату в моменты своего появления. – Тяжёлые, – через пару минут, чувствуя, как исчезнувшая в момент родов связь восстановилась с его детьми, пробормотал Тим. Сознание старательно намекало ему на необходимость отключиться, а разум напоминал, что он не сможет удержать на груди младенцев, если сейчас отрубится. Вдобавок, два ребёнка и правда в сумме оказались грузом, который сейчас Тим не мог поддерживать долго. – Всё в порядке, Тиммерс, мы их заберём, – рука Джейсона – она синела, так что, видимо, Тим довольно крепко сжал её во время появления Энтони – провела по его лбу, благословенно убирая прилипшую чёлку и струящийся пот. – Подожди ещё немного. Врачи дадут добро, и мы поможем тебе лечь как следует. – Нет. Ноги двигать больно, – говорить получается отрывочно. Больше из-за усталости, чем ещё чего-то. Кажется, он рожал больше десяти часов, но едва ли сам Тим сейчас сможет точно это сказать. Тем не менее, двигая коленями, он уже понимает, что в жизни больше никогда не сможет сдвинуть ноги, так сильно болит низ. – Всё хорошо. Думаю, мы можем дать Тиму отдохнуть. Дальше мы справимся сами, милый. Ты хорошо поработал, – губы Брюса касаются его виска, его рокот успокаивает какое-то беспокойство в Тиме, которого он сам не замечал. Одобрение от главы стаи, от его альфы, позволяет инстинктам внутри возобладать, поступить так, как сейчас жаждет тело, и он выключается, как щелкнувшая лампочка. Позднее тест показывает, что мальчишки – деяние Дика. Оба, хотя они и оказались не близнецами. Джейсон ворчит больше всего, так как пол беременности рассуждал, получилось ли у Тима зачать сразу от двух альф, а вот Дик, вперемешку с радостью, воркованием и благодарностью к Тиму, насмехался над Брюсом, заявляя, что хоть и не получил своё право укусить вторым, зато их омега понесла первым от него. Тим отвоевал право дать первое имя своим сыновьям ещё три месяца назад, однако согласился, что второе имя может выбрать тот, от кого окажутся дети. Он не собирался позволять своим щенкам быть названными в честь кого-то из их умерших родственников, как бы сильно каждый в семье ни любил своих родителей.

***

Слава богам, у Тима не было молока. Это связано не столько с тем, что он мальчик – парни-омеги иногда воспроизводят молоко, особенно при многоплодной беременности – сколько с его возрастом и всем пережитым стрессом. Таким образом, когда каждые два часа мальчики просыпались и требовали еды, Тим мог встать сам – что нередко делал, спасибо вернувшейся бессоннице – либо выпнуть из кровати того альфу, который оказался ближе к нему. В доме сократились часы патрулирования. Всё внимание и забота, и без того в полном объёме отданные Тиму, теперь были направлены на него и его щенков. Малыши пока не делали ничего, кроме плача, сна, питания и наполнения подгузников, но им было достаточно особенно громко агукнуть или помахать в воздухе ладошкой, как комната расплывалась от любви. У малышей появился фотоальбом. Тим не чувствовал себя спокойно, если в его руках не было хотя бы одного из младенцев, и не чувствовал себя в безопасности, если рядом не оказывалось кого-нибудь из альф. Его никогда не оставляли одного. Раз или два Тим подумал, что они боятся, как бы он ни сбежал с детьми, но этот вариант не задержался надолго в голове. Сейчас он был целиком сосредоточен на малышах, гормоны продолжали бушевать после родов, и энергии на плохие мысли не хватало. Дни сливались в одно целое, одинаковые, но разные. В одни он сидел с Дэмианом, объяснял, как правильно держать племянников. В другие он прислонялся к Джейсону, оба мальчика на его груди, а альфа читает им сказки. Иногда Дик решает, что Тим ходил слишком много, и весь день вызывается носить его на руках. В другие разы они в приятном молчании остаются наедине с Брюсом, кормят детей или укачивают их, и просто остаются рядом. Тим больше не думает о других Уэйнах, как о своих, а об этих – как о чужих. К моменту, когда Энтони самостоятельно садится, сосредоточенно нахмурив бровки и двигая всем своим круглым телом, чтобы плюхнуться прямиком на попу, в сознании Тима это поместье – дом. Ко дню, когда Питер начинает ползать, устраивая настоящие гонки, каким-то образом исчезая из виду, стоит только моргнуть не в его сторону, эти альфы – семья. Ко дню, когда мальчикам исполняется год, Тим уже не думает о возвращении, как о чём-то желанном. И именно тогда во дворе открывается сияющий бело-синим портал.