Не тот сценарий.

      Наручники неприятно натирают далеко не нежную кожу на запястьях, заставляя её становиться всё краснее от каждого небрежного движения руками. Игорь упрямо смотрит в облюбованную им уже с полчаса так точку на столе, игнорируя череду повторяющихся вопросов, которую ему всё не хотели прекращать задавать. Первый час, а может и полтора, он пытался, срывая горло и напрасно тратя нервы, пытался объяснить ситуацию. Его не слышали, а может, не хотели услышать, — суть от этого, по правде говоря, особо не менялась. Важен был итог, а он один. Всем плевать с высокой колокольни на то, что он им скажет, пока это не будет соответствовать их, уже сложившейся, точке зрения. Фоновый шум, меж тем, стал тише, и мужчина наконец-то оторвался от бездумного лицезрения серой поверхности и поднял взгляд. Возможно, лучше было бы этого не делать. У распахнутой двери активно жестикулировал, что-то доказывая следователю, Прокопенко, украдкой и мельком посматривая на Грома с непонятными тому эмоциями. Он поджимает губы, но больше не пытается что-либо предпринять — только хуже сделает. Пресловутое — «думай» не помогает совсем, но он обязательно выберется отсюда и надает по шее виновнику всего этого балагана. Да, так и будет. Навязчивые мысли настойчиво крутятся в голове, это раздражает ещё больше, и это было… непривычно. Он всегда был человеком действий, а не слов, привык постоянно что-то делать, куда-то двигаться, а если и сидеть думать, то только над каким-нибудь сложным делом или тактикой, чтобы потом снова рвануть в бой. Сейчас сосредоточиться на придумывании подобных планов выходит из рук вон плохо, и всё, что ему остаётся — временно смириться с происходящим. В реальность его возвращает противный скрип ножек стула по бетонному полу, однако на этот раз Игорь не меняет своего положения — смотреть в глаза Фёдору Ивановичу у него нет никаких моральных сил, не после всего произошедшего. — Ну что, Игорёк, как всё к этому пришло то, а? — мужчина напротив тихо вздохнул, и Гром всё-таки взглянул на него с неприкрытой болью в глазах. Генерал-полковник выглядел ужасно уставшим и измотанным, но неизменные тёплые нотки в голосе, которые возникали каждый раз, когда он обращался к сыну покойного друга, никуда не исчезли. Чувство вины возникло в бывшем майоре непроизвольно, он не мог даже представить, через что пришлось пройти Прокопенко за последние дни. — Ты мне скажи, ну вот зачем ты туда полез то? Я ведь нашёл тебе адвоката, с кем только не поговорил о том, что ты хороший человек и явно произошла какая-то ошибка. Ну не мог ты такое устроить, только не ты. А потом ты сбегаешь из камеры временного заключения, не дождавшись суда и следствия, и врываешься с угрозами к уважаемому человеку, своеобразной восходящей звезде нашей страны. Как так, Игорёчек, зачем? — Да я… – по правде говоря, он и сам уже отчасти неуверен, на что рассчитывал и чего же хотел всем этим добиться. Так много людей смотрели на него недоверчиво разочарованными взглядами, так ярки были картины об убедительной игре Разумовского, что заставили его пошатнуться и замяться, вместо того чтобы снова пытаться кого-то убедить. Он молчит, но незаметными волнами, под гнётом воспоминаний о жестоких огненных расправах, вера в правоту своего дела вспыхивает в нём, заново расправляя крылья. В конце концов, кто, если не он, откроет людям глаза на правду, кто, если не он, раскроет ужасную сущность всеми любимого «святого», кто если не… — Я рассчитывал найти доказательства, более вещественные, чем те, которые собрал ранее, или выбить признание из этого «филантропа». Думал, раз он точно знает, что я знаю, кто он, то не будет притворяться. Кто ж знал, что всё так закончится. — Игорёк… а ты уверен, что это действительно он? Что Разумовский — это Чумной доктор? — Прокопенко смотрит немного растерянно, хмурится, и Гром уже хочет ответить тому, рассказать о том, что произошло, о собранной папке с рисунками, о смерти Волкова, о том, как проснулся уже в бронежилете, о слишком нервном Сергее и его роли жертвы, но не успевает: начальник полиции решает продолжить сам. — Ты не подумай, я верю и в твой талант, и в твои слова, да и папку, которую ты успел собрать, видал, а всё же… алиби у него железное, не подкопаешься, общественность его обожает, а нам сейчас нужно сперва тебя вытащить, а уж потом остальным заниматься. Нет смысла рыть себе яму ещё глубже, чем она уже есть. — Федор Иванович встает из-за стола, окидывает взглядом комнату и лишь ненадолго останавливается, перед тем как уйти, чтобы закончить свою мысль. — К тебе сейчас следователь придет. Ещё один, пацан он неплохой, я его знаю, а потом подъедет мой адвокат, ты подумай, пожалуйста, над тем, что я сказал. Когда дверь за Прокопенко закрывается, Игорю не остается ничего другого, кроме как вновь флегматично посмотреть в стену и поразмыслить над тем, что ему, практически не завуалировано, только что предложили. _________________________________________       В пустой, потертой комнате, что явно уже повидала в своих стенах всякое, сидел потерянный паренёк, который то и дело протирал свои очки и нервно поглядывал в сторону ныне закрытой двери. Тут пахло привычной для Петербурга сыростью и старыми бумагами, которые никто не хотел разгребать. Наручники с Дубина сняли практически сразу, а следователь, который задавал ему вопросы, ушёл довольно быстро, видимо, как только понял, что стажер мало что знает и отвечать на каверзные вопросы желанием явно не горит. Так что Дима провел тут, по ощущениям, не меньше часа в напрасных душевных метаниях, прежде чем к нему кто-то пришёл. Он без особого энтузиазма посмотрел на вошедшего Прокопенко, окончательно запутавшийся в том, куда же всё катится. Начальник полиции разговор начинать не торопится, лишь проходит глубже внутрь и прислоняется спиной к стене, задумчиво глядя на молодого парня. — Эх, Дима. Ну я понимаю Игорь, он всегда таким был, в отца пошёл, но ты же вроде пацан соображающий, зачем ты за ним полез? — Дубин немного взъерошивается на эту фразу, ему хочется ответить что-то неожиданно колкое или хотя бы попытаться оправдаться, объяснить, но он лишь горбит плечи и поджимает губы — сказать что-то, что ещё сильнее навредит Грому, ему не хочется, да и за себя, по правде говоря, немного боязно. А случай с казино хорошо показал, насколько легко и свободно начальство может и любит угрожать подчинённым. Конечно, Прокопенко казался приятным человеком, да и с Игорем у них вроде как были хорошие отношения, но всё же… Генерал-полковник на его молчание вздыхает и всё-таки подходит, ближе присаживаясь на стул. — Послушай меня, я Игорька с детства знаю, уверен, что всю эту жуть не он устроил и что он искренен в своих словах, но сейчас все улики и доказательства против него. Придётся приложить немало сил, чтобы его из этой передряги вызволить, и мне не нужно, чтобы под подозрением, как соучастник, оказался ещё и ты. Так что ты оказался там случайно, или как друг решил попробовать его мирно уговорить вернуться в камеру, или что угодно, но сбежал он сам — ты не при чём, ты не помогал, ты не хотел угрожать вместе с ним Разумовскому, ясно? А об остальном я позабочусь. — А если не выйдет? — Дубин смотрит пристально и пронзительно, умеет своей искренней щенячьей преданностью в душу залезть, разве что только не гипнотизируя этим голубым взглядом других. Чистый ребёнок, ни дать ни взять, разве что с хорошими боевыми навыками и удивительной способностью видеть то, чего большинство не замечает. — Если не получится его оправдать и его в тюрьму посадят, что тогда? Он ведь ради правды на это пошёл, ради людей, а его в глазах общественности выставят ненормальным уголовником. Разве можно так? Разве это не значит, что Чумной доктор был прав в своих постулатах? — Ага, и в том, что людей сжигал согласно своим постулатам? Ты главное при следователе ничего такого не ляпни, а то ещё и тебя на скамью подсудимых под шумок посадят. — Вот теперь Фёдор Иванович серьёзен, он резко разворачивается, хмурит брови и говорит с нажимом, вместо успокаивающе усталого тона, который был ранее. — Сидя здесь ты точно никому помочь не сможешь, так что подумай хорошенько Дубин, даже я не смогу помочь вам всем, если вы так и продолжите упираться. — Я просто хотел помочь… думал, будет как лучше. Разоблачение злодея, все дела, а если теперь из-за нашей… моей неразумной помощи пострадает Игорь, в то время как настоящий преступник будет на свободе, я не знаю, как буду с этим жить, — Диму, кажется, немного ведёт, ломает, а он сам даже не отдаёт себе в этом отчёт. Молодой парень, ещё не привыкший к несправедливости системы, боящийся прогнуться под неё и потерять свои принципы, себя. Его просто по-человечески жаль, хотя и отрицать то, какой потенциал таится в нём было бы глупо, а Прокопенко глупцом никогда не был и затухнуть такому таланту бы не позволил точно. — Надеялись на эпичную драку и монолог злодея как в кино, а по итогу столкнулись с суровой реальностью? Хотя в последнее время и впрямь создаётся ощущение, будто мы все живём в каком-то ужасном фильме. Я понимаю, сынок, но как я и сказал, сидя за решёткой восстановлению справедливости никак не помочь. Так что подпиши нужные бумаги, скажи то, что они хотят услышать, а потом выйди и докажи всем, как сильно они ошибались. Сам ведь понимаешь, систему напролом не победить, она тебя с потрохами сожрёт. Я в тебя верю, ты парень толковый, так что давай, не подведи меня. — В приглушённом голосе слышатся почти отеческие, наставнические нотки, и Дубин отчётливо чувствует прилив энергии от осознания того, что в него верят, и что есть люди, которые понимают ситуацию, а вместе — они обязательно справятся. Не могут этого не сделать. В глазах мелькают искры уверенности и новых идей, сердце бьётся о грудную клетку, и мир наконец-то кажется снова простым и понятным — он знает, что ему следует предпринять. _________________________________________ Кабинет выглядит чистым, чуть ли не гипоаллергенным, чем-то напоминающим палаты ожидания в больнице. Хотя хороший вопрос, какое из этих помещений было бы более стерильным. На столе — отобранный у неё диктофон и кружка кофе — они изначально предложили ей воду, но Юлия всегда умела добиваться того, чего хочет. Впрочем, не то, чтобы она по итогу притронулась к принесённому напитку. Тут почему-то пахнет хлоркой и металлом, а стены выкрашены в неприятный грязно-молочный оттенок. Напротив сидит мужчина-следователь, она бы предпочла, чтобы её допрашивала женщина, но добиться этого ей по итогу не удалось. Грузный полицейский, лет так 35, с мышиными глазками и неприятным прищуром, который создаёт ощущение, словно собеседник пытается что-то в тебе разглядеть. Он какое-то время молчит, а после, без предупреждения, включает диктофон на начало записи и приступает к допросу. Первые вопросы отдают скучной формальностью, и она отвечает на них даже особо не задумываясь. — Юлия Валерьевна, прошу, подтвердите ещё раз вашу роль в недавних событиях. — Голос у этого полицейского неприятно монотонный, под такой хочется то ли спать, то ли вставить на фон хардкорную музыку и обыграть в ролике о каком-нибудь маньяке. Но Пчелкина лишь качает копной красных волос и настраивается на нужный лад для убедительного ответа. — Думаю, вы и сами это знаете, но я журналистка. С самого начала я снимала ролики про ситуацию с Чумным доктором, и в этот раз тоже шла за материалом. Майор Гром, то есть бывший майор, разумеется, был мне знаком, так как именно он вначале вёл это дело и стал для меня источником. И так уж вышло, что я увиделась с его бывшим напарником и узнала от него, что Игорь сбежал и, предположительно, ушёл в офис Сергея Разумовского. Дмитрий был обеспокоен, а я заинтересовалась — не часто выловишь такую сенсацию. Вот мы и отправились туда вместе, пришли и увидели эту... нелепую сцену. — Голос ровный, слегка приглушённый пониженной тональностью, возможно даже несколько уязвлённый со скрытым испугом на окончаниях. Сейчас она — пострадавшая, ей уж точно за решетку не хочется, и она молча радуется тому, сколь искусно научилась владеть своим голосом за годы работы. — Правильно ли я понимаю, что под «нелепой сценой» вы имеете в виду ситуацию, в которой Гром угрожал господину Разумовскому в его же доме, ворвавшись туда после побега из камеры? — В голосе мужчины есть что-то такое, что заставляет её напрячься. Понятное дело, что случай сам по себе не из приятных, но ей кажется, что в нотках чужого голоса присутствует и что-то куда более личное. Может, он фанат всеобщего рыжего любимца? Впрочем, не то чтобы это было удивительно и на что-то влияло. Она делает паузу, чуть наклоняя голову в бок, словно раздумывая над тем, как правильно донести свою мысль. — Всё так. Он... я имею в виду Гром — был весьма агрессивно настроен — обвинял Сергея в том, что сейчас происходит, угрожал, называл его террористом, в общем вёл себя нелицеприятно. Разумовский в свою очередь был крайне напуган, отрицал, просил не причинять вред, извинялся за что-то, вёл себя очень нервно и, кажется, даже плакал. Это было так странно, особенно учитывая его эксцентричную натуру. Мне и вовсе показалось, будто я попала на плохое кино, где актеры играли не свои роли. — Пчёлкина поджимает губы и слегка наклоняет голову, анализируя реакцию на её слова. — То есть вы намекаете, что Разумовский в этот момент притворялся? С какой целью он мог это сделать, как считаете? — О, Юле откровенно не нравится, в какое опасное русло сворачивает этот диалог, и она кривит губы в своей фирменной улыбке. — Я, господин следователь, ни на что не намекаю. Как минимум потому, что не обладаю достаточными навыками для того, чтобы дать объективную оценку. Я просто рассказываю вам о том, что видела, и о своих весьма субъективных ощущениях. — Хорошо, я вас понял. В таком случае ответьте на другой вопрос: почему вы не пытались как-то урезонить Грома или вызвать полицию, а вместе с ним решили задавать вопросы господину Разумовскому, явно пребывающему в плачевном состоянии? — Скажу прямо — я журналист, а не страж закона и правопорядка. Я привыкла наблюдать и фиксировать интересные события, к тому же в моих глазах Гром ещё не был известен как Чумной доктор, который к тому же сбежал из-под стражи, а просто сбежавший из участка человек, как сообщил мне его напарник, соответственно необходимости в полиции, как я тогда думала, не было. Я воспользовалась моментом, чтобы узнать больше. Было ли это аморально, учитывая состояние Сергея? Пожалуй. Но не более того, я не нарушала закон. — Она одновременно лжет и говорит правду, умело смешивая факты в одну кучу и стараясь заставить собеседника проникнуться интонациями в её речи. Она не пытается создать образ святой и невиновной, она говорит именно о том, чего все ожидают от прессы, зная их цели и методы работы. — Это всё? — Если вам больше нечего сказать о тех странностях, которые вы упоминали ранее, то мы действительно можем на этом закончить. Однако — на стол перед ней с глухим шелестом падают листы, ей очень не нравится то, как было произнесено это своеобразное «но». — Вы должны подписать бумаги о неразглашении. Если информация о произошедшем просочится в массы, это может помешать следствию и последующему суду. Так же с ваших электронных носителей будут удалены соответствующие записи, а некоторые из них и вовсе будут изъяты. Надеюсь на ваше понимание в этом вопросе. — Всё, что мне было известно, я вам уже сообщила. Разумовский — очень уверенный в себе человек, который может за себя постоять, для него поведение жертвы нетипично — это просто факт. К чему такое нагнетание? Что такого в моем субъективном ощущении фальши? — Блогерка делает вид, что пролистывает документы быстро, не вчитываясь в мелкий текст, на деле внимательным взглядом профессионала ища возможные лазейки в неточных формулировках, которые можно трактовать двояко, а после ставит свою подпись в указанном месте. — Будем честны, все прекрасно понимают, как сильно вы хотите замять это дело и поскорее закрыть его. Моё личное предчувствие говорит о том, что всё куда сложнее и запутаннее, чем кажется на первый взгляд. Но у вас есть доказательства обратного. Я могу идти? Раз уж вы лишили меня моей сенсации, то я хочу как можно скорее найти новый материал для видео. Её отпускают, вернув телефон и пару личных вещей, она свободна, а в одной из папок в загрузках хранится копия необходимых записей. Вот только вкус проигрыша уж слишком сильно ощущается сейчас. Это не финал войны, но последние из битв однозначно закончились для них поражением. _________________________________________       У него всё валилось из рук. Дрожь ползла по телу, ему начинало казаться, будто ещё немного и он задохнётся от непонимания и страха перед происходящим. Ему виделись горящие жёлтым огнём глаза, хоть он и знал, что сейчас наконец-то находится в комнате один. Тряпка, тряпка, тряпка. Он называл его так постоянно, как будто действительно забыл о том, что у него есть имя. Он занял его тело, он сделал так, чтобы Игоря обвинили в том, чего он не совершал, он запудрил мозги всем — даже тебе, — шепчет тихий голос в голове, и ему остается лишь кивнуть. Олег мёртв, а он… он всё это время лишь напрасно пытался понять, почему тот никогда не разговаривает ни с кем кроме него, даже с Марго. Почему в его системе данных были программы, которые он не писал, и пароли, которые не ставил. Почему он иногда вёл себя так эпатажно или просто непривычно уверенно, а потом помнил всё, словно от третьего лица, а каких-то вещей не помнил вовсе. Напрасно глотал не помогающие таблетки и игнорировал странные взгляды на светских вечерах. Смирился с тем, как неправильно работает его память, с чёрными пробелами в воспоминаниях и общим состоянием. Так было легче — не задумываться, игнорировать странности, играть в счастливую сказку, лишь бы… вот и доигрался. Это всё его вина – его, его, его… нужно исправить то, что натворил он, вот только стоит ему сделать хоть одно движение в сторону того, чтобы рассказать правду, чтобы попытаться что-то сделать, как – он уверен – его остановят, снова заберут свободу, запрут в маленькой комнатке в глубине подсознания, творя хаос, лишь усугубляя ситуацию. А потом он очнётся, даже не зная, что же произошло за последние часы… или дни… Он тянет себя за рыжие пряди волос, прячет голову в коленях и судорожно вздыхает – на самом деле ему хочется рыдать навзрыд и выть в голос, сорвав себе до хрипа связки. На экране сзади него проигрываются видео о действиях Чумного доктора. Он не хочет знать, но он должен, это его вина. А ещё одна настойчивая мысль не дает покоя – возможно, лучшим решением было бы действительно просто умереть.