Не тот сценарий.

      Комната пахла дешёвыми сигаретами и кофе, тут было душно, тёмно-серые стены нависали мрачными скалами, словно пытаясь вогнать в беспросветную тоску всех, кто однажды попадёт сюда. Спертый воздух неприятно щекотал лёгкие, но Гром не обращал на это никакого внимания, сумев практически вернуть себе былую уверенность, которая немного притупилась во время второго ареста. Он смотрел чуть в сторону, отражаясь в мутном, одностороннем стекле допросной комнаты, со скукой ожидая очевидного исхода разговора. Напротив, аккуратно раскладывая папки с множеством бумаг и ставя на стол диктофон, сидел следователь Смирнов — ещё совсем зелёный, явно не так давно вступивший на эту должность, с армейской выправкой, безупречной униформой и взглядом, в котором читалось спокойствие и знание своего дела, несмотря на недостаток опыта. Сейчас такой нейтральный настрой, с желанием исключительно честно выполнить свою работу, был одним из лучших, на которые он только мог рассчитывать. — Игорь Константинович, если вы не против, то давайте начнём. Для протокола — знаете ли вы, в чём Вас обвиняют, и готовы ли Вы самостоятельно дать ответы на интересующие нас вопросы? — не то чтобы его ответы на что-то повлияют, но Грому толком не оставили выбора, и хотя бы ради Фёдора Иваныча он был готов постараться сделать то, о чём его просили. — Несомненно, — ещё бы. Учитывая то, сколько раз ему повторили эти обвинения, вероятно, даже человек с амнезией запомнил бы всё это наизусть. — Благодарю. Итак — Вы отрицаете, что являетесь человеком, известным как «Чумной доктор», который является преступником-террористом, и вместо этого заявляете, что всё происходящее – дело рук Сергея Викторовича Разумовского, который подставил Вас, чтобы самому уйти безнаказанным после совершённого. Верно? — Игорь мысленно заскрипел зубами и в очередной раз пожелал этому рыжему недоразумению всяких благ, однако высказал альтернативную точку зрения. — Я ничего не утверждаю, просто делаю выводы на основе имеющихся данных. Когда я ещё вёл это дело, мне удалось собрать косвенные доказательства против Разумовского, и именно после того, как я нанёс ему визит, уличив в убийствах, меня обвинили в том, чего я не совершал — так ещё и он меня бутылкой вырубил, ну я и сложил два плюс два. Для меня всё было очевидно, но так как вещественных доказательств я не имел и не имею, сейчас он остаётся простым подозреваемым. — поправил служащего Гром, его голос был хриплым, но ровным. Ярость под конец выгорела, оставив пепелище холодной ясности и осознания того, насколько осторожным ему придётся быть, если он хочет добиться своей цели. — Приятно слышать, что Вы пересмотрели свои выводы и теперь не столь радикальны, как были ранее. Говоря о поведении Сергея Викторовича, его состоянии и проявленном к Вам насилии, он также рассказал нам о произошедшем, признал собственные ошибки и объяснил большую часть подобных моментов — «состоянием аффекта от последних событий, происходящих в городе и известии о смерти его лучшего друга». Но возвращаясь к предыдущей теме, я хочу уточнить у Вас о том, какие доказательства Вы собрали и почему пришли к такому умозаключению изначально? Также Вы упоминали о некой фальши. — Игорь должен был отдать должное этому следователю и Прокопенко, который где-то его откопал. С ним действительно было приятно вести диалог, ни чета всем тем полицейским, с которыми он успел по базарить за последние часы. Когда если он выйдет отсюда, то непременно хотел бы ещё как-нибудь поработать с ним. А вот Разумовский… хах, продолжает успешно отыгрывать свой спектакль, «состояние аффекта», ну да, как же. Хотя он действительно выглядел крайне шокированным, когда услышал новость о гибели Волкова, может это и правда было для него неожиданностью, фиг его знает. — Не сомневаюсь, что он так и сказал — не в силах сдержаться от комментария, с досадой отвечает Гром — Можете глянуть ту папку, которую я собрал, если правда интересно, что же я такого подозрительного нашёл. Контракт с компанией Хольта, детские рисунки, смерть Олега Волкова, то, что он выпустил это своё обновление, которое не даёт вычислить преступника прямо перед смертью Гречкина. А вот про фальшь… мне Сергей с первой встречи показался каким-то нервным и дёрганным, но, чтобы настолько — как будто специально решил сыграть роль жертвы. Но тут я судить не берусь. А что мне действительно интересно, так это видеозаписи с камер, потому что я действительно не помню, как выходил из здания. И ещё вот, что любопытно, Разумовский назвал меня Чумным доктором, когда я пришёл к нему, но насколько мне известно, эта деталь не была известна широкой общественности, так откуда он знал об этом? Смирнов задумчиво кивнул, что-то помечая на одном из листов. Его ручка тихо шелестела по бумаге, но бывшему Майору на миг это шуршание показалось громче, чем звук взрыва. — Начиная с Вашего последнего вопроса, Игорь Константинович, то это полностью наша ответственность — дело в том, что прямо перед тем, как Вы, сбежав из камеры временного заключения, пришли в офис к Сергею Викторовичу, он позвонил в полицию, чтобы, как раз таки, рассказать о произошедшем ранее. И когда, спустя несколько минут после начала разговора, он сказал нам, что Вы поднимаетесь к нему в кабинет, мы сообщили ему о том, какую угрозу Вы можете представлять и кем являетесь, а также выслали наряд для Вашей поимки. Собранные же Вами доказательства и впрямь довольно косвенные, и хорошо, что Вы это признаёте. Кстати, весьма необычно и примечательно то, как Вы отзываетесь о Сергее Разумовском, учитывая его медийный образ, но полагаю, это произошло из-за череды совпадений. А вот что касается того факта, что, согласно Вашим словам — Вы не помните, как выходили из офиса — мы ждём ответа на запрос о записях камер видеонаблюдения с других выходов из здания, а также у Вас будет возможность поговорить с Вашим адвокатом и психологом-криминалистом насчёт всего этого. — Гром неосознанно дёрнул руками, из-за чего наручники снова врезались ему в запястья, оставляя красные полосы на коже. Не хватало ещё, чтобы его посчитали каким-то психом, если не удастся обнаружить никаких подтверждений его словам. — Вы пробовали сверять голоса подозреваемых с записями голоса с трансляций Чумного доктора? — он задаёт вопрос не совсем в тему, но это то, что он должен проверить, ведь больше ему никто этого не скажет, а если получится… — Мы пытались, но звук голоса на записях слишком сильно искажён из-за маски, это ни к чему не привело, — Пётр Смирнов слегка откинулся на спинку стула, закрыв папку с делом. Он смотрел практически сочувственно, понимая, к чему он клонит, вряд ли веря полностью, но точно видя, что Игорь не врёт, и от этого становилось только горше. — Если уж говорить начистоту, Игорь Константинович, то давайте будем реалистами. Вы — майор, уволенный за превышение полномочий. Человек, чьи методы всегда вызывали вопросы у начальства и простых граждан. Вас поймали на месте преступления, Вы атаковали служителей закона, в Вашем доме нашли множество улик, подтверждающих Вашу причастность, а потом Вы ещё и сбежали, напав на Сергея Разумовского. Вы хоть понимаете, против кого Вы идёте? Это не просто известный и богатый человек. Это символ. Символ новой России, честного успеха, кумир миллионов людей, практически святой в глазах общественности. Что уж говорить, если у него индекс узнаваемости выше, чем у первых лиц. Даже за рубежом он считается молодой восходящей звездой нашей страны и пользуется популярностью. — теперь следователь смотрит на него практически с укоризной, слегка поджимая губы и сведя брови на переносице. Это уже был не допрос, скорее сухая и спокойная констатация факта. И винить за произошедшее он был должен лишь одного человека, вот только отчего-то ему начинало казаться, что это не Сергей. Но взаправду признать что-то подобное — это всё равно, что опустить руки и сдаться. Неприятное осознание, которое уже давно сдавливало Грому горло и которое произнести не то, что вслух, но даже принять в себе — он точно был не готов. — Говорите так, словно дело уже закрыто. Я настаиваю в первую очередь на собственной невиновности и важности поимки настоящего преступника, а не на том, чтобы обличить «всеобщего любимца». — Игорь не видит никакого резона спорить сейчас, и в его голосе на мгновение звучит усталая горечь, перед тем как он снова берёт себя в руки. — Дело будет вестись строго по закону, — механически отвечает Смирнов, ставя на паузу диктофон и поднимаясь из-за стола. — Мы сделаем всё возможное, чтобы добиться справедливости, а я лишь хочу донести до Вас простую мысль о том, что стоит делать, а что нет. Думаю, на этом мы закончим, я позову Вашего адвоката, и остальные вопросы Вы будете обсуждать уже с ним. — Бывший майор прикрывает глаза, когда за Петром с тихим стуком закрывается дверь. Но времени на то, чтобы передохнуть, нет вовсе, поскольку не проходит и пяти минут, как в помещение заходит невысокая женщина лет сорока, с приятными округлыми чертами лица. Она мягко ему улыбается, но больше ничего сделать не успевает, потому что из-за двери слышится топот и шум, слышны отрывистые цветистые фразы, а потом в допросную входят люди в бронежилетах и военной форме, вслед за ними вбегает, явно нервничая, один из сотрудников полиции, служащий в этом отделении. — Послушайте, я правда не могу вот так вот отпустить с вами опасного преступника без согласования с начальством, это не по уставу всё, мне по шапке настучать могут, а если ещё и случится что-то, то совсем плохо. Давайте чуть-чуть подождём, я позвоню кому надо, и вы спокойно уедете? — Гром с интересом и каким-то странно неприятным предвкушением смотрит на вошедших. Что происходит? Его куда-то везут? Куда, зачем, и многие другие вопросы были вынуждены остаться без ответа, потому что задать их ему не позволяют. — Приказ сверху, никаких но. Документы мы показали, подпись показали, успокойся уже. Парни, берите этого. — Игоря освобождают от одних наручников и заковывают в другие, он не пытается сопротивляться, но это не останавливает военных от того, чтобы держать его под постоянным прицелом, пускай, пока что и только метафорическим. — А учитывая, что от вас он уже однажды сбегал, проблем уж точно вряд ли станет больше. Собственно, поэтому перевести и решили – ненадёжно, так что ты давай, бди. — Генерал, он узнаёт это по его погонам, неприятно ухмыляется и подмигивает, а потом выходит в коридор, давая команду остальным следовать за ним. Бывший майор видит, как его адвокат пытается поговорить с лейтенантом, видит смазанные знакомые лица, слышит голос Прокопенко вдалеке, а всё, что остаётся потом, — это тёмный автозак, в который его заталкивают, и прощальные слова высшего офицера перед тем, как он захлопывает перед ним двери. — Думаю, на этом твоя подготовка к суду закончится, дорогой доктор. И я бы на твоём месте готовился к самому худшему. Система, Угорёк, не любит, когда её выставляют дураками на потеху толпе. А ты её не просто опозорил, ты её с грязью смешал. Загрохотал мотор. Звук был окончательным, как хлопок дверцы камеры и стук молотка после оглашения вердикта. Правда больше не имеет никакого значения. ______________________________________       Фонари освещали скрытую в полумраке дорожку, отражаясь от металлических скамеек и замолкая в густой траве. В тишине вечерних улиц не чувствовалось того привычного спокойствия, которое так любил Сергей — дело ли было в нём самом, так сильно враз переменившемся или в то и дело попадающихся на стенах надписях и рисунках, которые напоминали о том, что сейчас происходит — кто знает. В любом случае, та крохотная слабая надежда на то, чтобы отвлечься от навязчивой идеи и тех красочных образов, которые щедро подкидывало ему воображение, рассыпалась словно карточный домик от лёгкого порыва ветра. Очередная лавочка привлекла его внимание, и он присел на потрёпанные доски, бездумно смотря вперёд. Он так многого добился, ему казалось, что он делает благое дело, ему нравилось происходящее, он был... практически счастлив. Но всё это — какой во всём этом смысл, если в конечном счёте оно не имеет никакого значения и веса. Его подкосила новость об оправданном судом Гречкине — столь явный пример безнаказанности, но то, что было дальше... он чувствовал, как его стержень медленно крошился и трескался, а потом развалился в труху без шансов на восстановление. Это больно, очевидно, слишком, чтобы он мог это выдержать. Разумовский дрожащими руками опирается на обитую железом спинку, но толком подняться так и не успевает, проваливаясь в темноту от сильного удара по голове, пока перед глазами мелькают птичьи маски и искажённые лица.