Коалиция Разрушенных Небес: Эффект Осколка

Лазарет Цитадели не был местом исцеления. Это был цех по ремонту мясных кукол. После отключения «Пси-вируса» поток раненых схлынул, сменившись потоком душевнобольных. Тела больше не кровоточили, но разумы... разумы гноились. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом спирта, жженой плоти и той специфической, сладковатой вонью безумия, которую ничем не вытравить. Одри стояла у металлической мойки, сдирая с рук засохшую кровь. Вода была горячей, почти кипятком, но Одри не чувствовала жара. Её кожа покраснела, стала тонкой, как пергамент, но ей казалось, что под ногтями всё еще осталась чернота Энтропии. Она не спала трое суток. Ее глаза, обычно ясные и внимательные, теперь напоминали два выжженных кратера. Халат, наброшенный поверх свитера, был похож на карту боевых действий — пятна йода, бурые разводы, следы копоти. — Ты сотрешь кожу до костей, Док, — раздался хрипловатый, низкий голос от двери. Одри замерла. Она не обернулась. Она знала этот голос. Он принадлежал единственному человеку в этом замке, который выглядел более уставшим, чем она сама. — Кожа регенерирует, Фелония, — ответила Одри механически. — А память — нет. Фелония вошла в процедурную. Бывший детектив, а ныне начальник внутренней безопасности Осколка, выглядела как статуя, высеченная из гранита и облитая грязью. Её кожаный плащ скрипел при каждом шаге. На поясе висела тяжелая кобура, расстегнутая для быстрого доступа. На лице — ни эмоции, только жесткая складка у губ и тени под глазами, черные, как сама Бездна. Она подошла к раковине, бесцеремонно перекрыла кран и развернула Одри к себе. — Хватит, — сказала Фелония. — Ты чистая. — Я не чувствую себя чистой. Я чувствую себя... вскрытой. Одри подняла на неё взгляд. В нём было столько хрупкости, что у Фелонии, привыкшей к трупам и маньякам, что-то дрогнуло внутри. — У нас ЧП в третьем изоляторе, — сказала Фелония, переходя на деловой тон, чтобы скрыть эту дрожь. — Молодой ангел. Из тех, кого зацепило сильнее всего. Он забаррикадировался. У него скальпель. Он говорит, что вырежет из себя вирус. — Я иду, — Одри дернулась к выходу, но Фелония удержала её за плечо. Хватка была железной. — Нет. Ты не идешь его лечить, Одри. Ты идешь констатировать смерть, если он бросится на меня. — Ты не убьешь его, Фелония. — Если он будет угрожать персоналу — убью. Это триаж, Док. Сортировка. Мы спасаем тех, кого можно спасти. Остальных мы... купируем. Одри вырвалась. В её глазах вспыхнул злой огонь. — Это не преступники, детектив! Это жертвы! Их изнасиловали ментально! А ты хочешь их пристрелить, потому что так проще? — Потому что так безопаснее для остальных! — рявкнула Фелония. В тесной комнате её голос ударил по ушам. — Посмотри на себя! Ты едва стоишь! Если этот псих перережет тебе горло, кто будет штопать остальных? Я? Они стояли друг напротив друга. Врач и Палач. Две стороны одной медали выживания. Одри тяжело дышала. — Идем, — сказала она ледяным тоном. — Но если ты достанешь пушку раньше, чем я разрешу... я вколю тебе столько транквилизаторов, что ты проспишь до следующего Апокалипсиса. Фелония криво усмехнулась. В этой угрозе было что-то... возбуждающее. — Договорились, Док. После вас. Третий изолятор был залит кровью. Не так много, как казалось по запаху, но на белом кафеле каждая капля выглядела как океан. В углу, за перевернутой кушеткой, сидел парень. Ангел. Совсем юный, с пушком вместо нормальных перьев. Он держал хирургический скальпель у своего левого глаза. Его рука дрожала, но намерения были серьезными. — Я вижу его, — шептал он, глядя в пустоту. — Червяк. Он сидит в глазном нерве. Он показывает мне картинки. Я должен его достать. Фелония медленно достала пистолет. Движение было плавным, текучим. Она не целилась в голову. Она целилась в плечо, чтобы выбить оружие. — Брось железку, парень, — сказала она спокойно, голосом переговорщика. — Червяка нет. Это глюк. — Он есть! — взвизгнул ангел. — Он шевелится! Вы тоже заражены! Не подходите! Он замахнулся скальпелем, делая надрез на своей брови. Кровь залила глаз. — Одри, назад, — скомандовала Фелония, снимая пистолет с предохранителя. — Нет. Одри шагнула вперед, закрывая собой линию огня. — Ты с ума сошла? — прошипела Фелония. — Уйди с линии! — Стреляй сквозь меня, если хочешь, — бросила Одри через плечо. Она подняла руки, показывая пустые ладони. Она не использовала магию (её магия была слаба для боя). Она использовала свой главный инструмент — голос. — Эй, — сказала она мягко. — Я Одри. Помнишь меня? Я давала тебе леденцы, когда ты подвернул крыло. Ангел замер. Скальпель завис в миллиметре от зрачка. — Леденцы? — его голос дрогнул. — С... с мятой? — С мятой. И с лимоном. Одри сделала еще шаг. Медленно. Как по минному полю. — Червяк правда там? — Да... — всхлипнул парень. — Он грызет. Больно. — Я верю тебе, — солгала Одри. И эта ложь была милосерднее любой правды. — Но ты не сможешь достать его сам. У тебя дрожат руки. Ты повредишь зрение. Дай мне посмотреть. Я хирург. Я умею доставать червяков. За спиной Одри Фелония напряглась. Она держала палец на спусковом крючке. Одно резкое движение парня — и она выстрелит. Плевать на гуманизм. Жизнь Одри стоила больше, чем жизнь этого безумца. Ангел колебался. Кровь текла по его щеке. — Ты вытащишь его? — Обещаю. Но мне нужен скальпель. Одри протянула руку. Секунда тянулась вечность. Ангел посмотрел на неё своим единственным чистым глазом. В нем боролись безумие и доверие. Он медленно опустил руку. — Возьми. Только убей его. Одри мягко забрала лезвие. Она передала его назад, не глядя. Фелония перехватила скальпель, убирая пистолет, но оставаясь начеку. Как только оружие исчезло, Одри обняла парня. Он рухнул в её объятия, рыдая. Одри нажала на точку у него на шее — точное, выверенное движение. Ангел обмяк, потеряв сознание. — Спи, — прошептала она. — Просто спи. Одри опустила его на пол. Её колени подогнулись, и она бы упала рядом, если бы сильные руки не подхватили её под мышки. Фелония вытащила её из лужи крови, поставила на ноги и прижала к стене, поддерживая. — Ты чертова самоубийца, — прорычала Фелония ей в лицо. — Ты понимаешь, что он мог воткнуть это тебе в горло? — Не мог, — прошептала Одри, закрывая глаза. — Он искал помощи. — Он искал смерти! — Иногда это одно и то же. Фелония смотрела на неё. На бледное лицо, на дрожащие ресницы. Злость ушла, оставив место глухому, ноющему восхищению. — Я ненавижу твою работу, Одри, — тихо сказала Фелония. — Я тоже, — выдохнула Одри. Они сидели в кабинете Одри. Здесь было темно, горела только настольная лампа. Фелония достала из кармана плаща плоскую фляжку. — Виски. Настоящий. Из запасов того пижона, Барта. Я конфисковала. Она протянула флягу Одри. Одри сделала большой глоток, закашлялась, но тепло алкоголя немного уняло дрожь. — Спасибо, — она вернула флягу. Фелония отпила сама, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Знаешь, — сказала она, глядя на стеллаж с медицинскими картами. — Я видела всякое дерьмо. Маньяков, которые делали из людей мебель. Демонов, которые жрали детей. Но то, что происходит здесь... это ломает даже меня. Фелония повернулась к Одри. Впервые с момента их знакомства «железная леди» сняла маску. — Я боюсь, Док. Я боюсь, что однажды я не успею выстрелить. Или выстрелю не в того. Этот вирус... он показал мне мой собственный ад. — И что там было? — тихо спросила Одри. — Беспомощность. Я стояла посреди комнаты, а вокруг умирали люди. И у меня не было пистолета. У меня не было рук. Я просто смотрела. Одри протянула руку и коснулась пальцами щеки Фелонии. Кожа была грубой, обветренной, но горячей. — У тебя есть руки, Фелония. И они сильные. Фелония накрыла ладонь Одри своей. Её пальцы были шершавыми от оружия, пальцы Одри — мягкими от антисептиков. Контраст. — Ты спасла его, — сказала Фелония. — Того парня. Я бы убила его. — Ты охраняла меня, — возразила Одри. — Если бы он бросился, ты бы выстрелила. Ты — мой щит, Фелония. Врачу нужен щит, иначе он сгорит. Фелония посмотрела на губы Одри. В полумраке кабинета, среди запаха лекарств и виски, грань между профессиональным и личным стерлась окончательно. — А кто защитит щит? — хрипло спросила Фелония. Одри подалась вперед. Это не было импульсивным решением. Это была необходимость. Как наложить швы на открытую рану. Она поцеловала Фелонию. Губы детектива были жесткими, с привкусом табака и виски. Она ответила не сразу — секунду она была каменной, — но потом её защита рухнула. Фелония притянула Одри к себе, усаживая её на край стола. Бумаги полетели на пол. Поцелуй был тяжелым, голодным. В нем не было романтики. В нем было отчаяние двух людей, которые только что заглянули в Бездну и отшатнулись. Фелония целовала так, как жила — с напором, с желанием контролировать, но в то же время с какой-то щенячьей преданностью. Одри зарылась пальцами в короткие волосы Фелонии, притягивая её ближе. Ей нужно было это давление. Ей нужна была эта тяжесть, чтобы не рассыпаться на атомы. — Одри... — выдохнула Фелония, отрываясь от её губ и зарываясь лицом в изгиб шеи врача. — Ты пахнешь кровью и спиртом. — А ты пахнешь порохом и страхом, — прошептала Одри, гладя её по напряженной спине. — Идеальная пара, — горько усмехнулась Фелония. Она начала расстегивать халат Одри. Пуговицы отлетали. Одри не сопротивлялась. Ей хотелось скинуть эту белую броню. Ей хотелось быть просто женщиной, а не "Доком". Когда Фелония коснулась её кожи — горячими, грубыми руками — Одри выгнулась. Это было больно и приятно одновременно. Они занимались любовью на столе, среди разбросанных историй болезней, в полумраке остывающего лазарета. Без красивых слов. Без клятв. Только тяжелое дыхание, скрип стола и тихие стоны, которые заглушали эхо криков в коридоре. Это был акт экзорцизма. Они изгоняли смерть из своих тел, заменяя её друг другом. Позже, когда всё затихло, Фелония стояла у окна, застегивая рубашку. Одри сидела на столе, накинув на плечи плащ Фелонии. Он был тяжелым и теплым. — Мне нужно идти, — сказала Фелония, не оборачиваясь. Она снова надевала маску. Проверяла пистолет. Застегивала кобуру. — В четвертом блоке, говорят, бунт демонов. — Иди, — ответила Одри. Она не пыталась её удержать. Она знала правила игры. Фелония подошла к двери. Положила руку на ручку. Потом замерла. Обернулась. — Одри. — Да? — Если ты снова полезешь под скальпель... я прострелю тебе ногу. Чтобы ты не могла ходить. Поняла? Одри улыбнулась. Слабо, устало, но искренне. — Это самое милое признание в любви, которое я слышала, детектив. — Пошла ты, — беззлобно буркнула Фелония. Она вышла, и дверь за ней закрылась. Одри осталась одна в темноте. Она плотнее закуталась в кожаный плащ, вдыхая запах пороха и чужого тепла. Ей больше не было холодно.