Чтобы ты был тёплым

Глава 2: Тишина перед подношением Дом встретил Ифу не тишиной, а её противоположностью — густым, вязким молчанием. Оно висело в прихожей, пропитанной запахом старого дерева, полыни и чего-то сладковато-кислого, вроде мочёных яблок. Свет от керосиновой лампы в кухне отбрасывал на стену тень матери — резкую, неподвижную. Он снял ботинки, поставил их аккуратнее, чем обычно. — Я дома, — сказал в пустоту. Тень на стоне качнулась. Из кухни вышла Мирида. Она вытирала руки об тёмный фартук, хотя, казалось, ничего не готовила. Её лицо, когда-то мягкое и улыбчивое, теперь напоминало выточенное из жёлтого воска — острые скулы, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы. Но когда она смотрела на сына, в её взгляде вспыхивало что-то живое, болезненно-острое: страх, надежда и бесконечная усталость. — Ужин на плите, — голос её был хриплым, будто она давно не говорила. — Хиё у тётки останется до… до послезавтра. До послезавтра. Значит, так. Ифа кивнул, прошёл в кухню. На чугунной плитке томился горшок с картошкой и тушёным мясом. Он не чувствовал голода. Ком стоял в горле с тех пор, как он сказал Миве про Скалу Сов. Он сел, механически пододвинул тарелку. Мирида села напротив, не ела, просто смотрела. Её взгляд скользнул по царапине на его руке, и веки дёрнулись. — Опять лез, куда не надо? — спросила она, но в голосе не было упрёка, только знание. — Заблудился, — пробормотал он, ковыряя вилкой картофелину. Ложь была тонкой и прозрачной, как паутина. Они оба это понимали. Он был на горе. Проверял тропу, место. Готовился. Наступило молчание. За окном окончательно стемнело. Лампа потрескивала. — Всё готово, — сказала наконец Мирида, не выдержав тяжести тишины. — В сарае. Завёрнуто как надо. Верёвка крепкая, мешок… мешок не промокает. Ифа почувствовал, как желудок сжимается в твёрдый, холодный ком. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. «Мешок не промокает». В нём была голова. Человека. Туриста, который три дня назад остановился в деревенской заезжей избе, задавал глупые вопросы о легендах, фотографировал гору. Которого мама встретила на тропе к водопаду. Одинокого. Никем не разыскиваемого. — Он… не мучился? — сорвалось у Ифа шепотом, и он тут же пожалел. Лицо матери стало каменным. — Не мучился. Быстро. — Она отломила кусок хлеба, размяла его в пальцах до крошек. — Грехи наши тяжкие, Ифа. Семь поколений. Пока мы платим, они спят. А перестанем платить… — она не договорила, только взглянула на потолок, будто там, за чернотой стропил, уже собирались тени. «Они». Предки Лиры. Те, что наложили заклятье. И тот, кого они приковали к этой горе — Кай. Их общий предок, призрак в храме без имени. Голодный дух. — Отец… — начал Ифа и замолк. Про отца, Сэто, говорить было нельзя. Это была рана, которая никогда не затягивалась. Мужчина, который однажды сказал: «Хватит кормить тень», взял топор и ушёл на гору. Навсегда. — Отец был храбрым, — закончила за него Мирида. Её голос дрогнул. — И глупым. Не хочешь быть глупым — будь сильным. Сильным достаточно, чтобы нести свою ношу. Свою ношу. Не семейную. Не родовую. Свою личную. Узкую, скользкую тропу в темноте. Мешок за спиной. Ифа отодвинул тарелку. — Я пойду спать. Завтра… рано. — Ифа. Он остановился в дверном проёме. Мать смотрела на него, и в её глазах вдруг плеснула та самая, невыносимая, животная тоска, которую она обычно хоронила глубоко внутри. — Вернись, сынок. Обязательно вернись. Просто сделай, что надо, и вернись. Не смотри по сторонам. Не слушай, если позовут. Особенно если… позовут знакомым голосом. Он понял. Легенда гласила, что дух Кая умеет говорить голосами тех, кого любили жертвы. Чтобы заманить глубже, сбить с пути. — Не послушаюсь, — пообещал он, и это была единственная сегодня правда, в которую он верил. Его комната была камерой. Маленькая, с одним окном, выходящим прямо на склон Чёрной Спины. Ночью она была чёрным квадратом, поглощающим свет. Он не стал зажигать свечу, разделся в темноте, лёг на кровать. Тело ныло, будто после драки. Просто сделай, что надо. Отнести мешок к старому алтарю в разрушенном храме. Оставить его там. Прочесть слова, выученные наизусть с детства — бессмысленный набор гортанных слогов, которые, как верилось, были ключом. Повернуться и уйти. Не оглядываться. Никогда не оглядываться. И вернись. Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Мивы. Не её улыбка, а последнее выражение — настороженное, чуть испуганное. «Ты вернёшься?» «Постараюсь», — мысленно повторил он своё обещание. Снаружи зашумел ветер. Он нарастал, завывая в щелях, потряхивая ставнями. Предвестник. Ифа знал — к утру будет лить. Ливень смоет следы. И дождь будет стучать по камням храма, и стекать с мокрого мешка, и его звук заглушит всё остальное. Может быть, даже крик, если… Он резко открыл глаза, вцепился пальцами в грубую шерсть одеяла. Не думай. Не бойся. Это долг. Это цена за то, что Хиё смеётся, а мама дышит, а в доме пахнет хлебом. Цена за обычное утро. Он лежал и слушал, как ветер переходит в низкий, непрерывный гул, похожий на отдалённый голос. Или на плач. И долго-долго не мог заснуть, чувствуя, как холод от чёрного окна ползёт по полу и касается его кожи. А где-то высоко, на Скале Сов, в первой капле дождя, уже ждало его будущее.