Чтобы ты был тёплым

Глава 3: Шёпот в ливне Утро не наступило. Его украл серый, беспросветный рассвет, тонущий в стене воды. Дождь лил не каплями, а сплошным, низвергающимся потоком, превращая тропинки в бурлящие ручьи, а небо — в свинцовое полотно. Ифа стоял на пороге сарая, глядя на мешок у своих ног. Он был тяжёлым, бесформенным и обвязанным крепкой пеньковой верёвкой. Просто мешок. Если не думать о том, что внутри. Мать подошла сзади, молча протянула ему старый прорезиненный плащ — дедовский, пахнущий плесенью и камфорой. Её пальцы, задевая его руку, были ледяными. — Слова помнишь? — Помню. — Не оглядывайся. — Не оглянусь. — Ифа… — её голос сорвался. Она хотела сказать что-то ещё, что-то человеческое, не связанное с обрядом. Но годы молчания сделали своё. Она лишь потянулась, поправила капюшон на его голове, жест неловкий и бесконечно печальный. — Иди. Пока не стемнело. Он не стал говорить, что темно уже сейчас, в этот предвечерний полдень. Кивнул, нагнулся, взвалил мешок на плечо. Тяжесть заставила его крякнуть. Это был вес взрослого мужчины. Вес мертвеца. Он вышел под дождь. Вода хлестала по капюшону с таким шумом, что заглушала собственные мысли. Он шагал по раскисшей земле, обходя деревню стороной, по старой звериной тропе, что вела в подножью Чёрной Спины. Деревня вымерла. Никого у окон, никого у колодцев. Как будто все знали и спрятались, затаив дыхание. Только одинокий огонёк горел в окне Мивы. Ифа на секунду замер, глядя на него. Он представил её за столом, может, читающей книгу или спорящей с матерью по какому-нибудь пустяку. Обычную жизнь. Чужую теперь. Он стиснул зубы и пошёл дальше. Подъём начался сразу за последним забором. Тропа, по которой они с Мивой бегали летом за земляникой, теперь была коварным потоком грязи и скользких корней. Мешок тянул его вниз, к земле, словно желая, чтобы Ифа присоединился к его содержимому. Каждые десять шагов он останавливался, переводя дыхание. Не только от тяжести. От страха. Онемевшего, холодного, сидящего где-то в глубине живота. Дождь не стихал. Он проникал за воротник, заставляя тело дрожать. Лес вокруг стал чужим. Знакомые сосны и ели превратились в сгорбленные, угрожающие фигуры, их ветви стонали под напором ветра. Ифа заставил себя идти, повторяя про себя ритмичные слоги молитвы-заклинания. Бессмысленные звуки стали якорем, единственным, что связывало его с реальностью. Чем выше он поднимался, тем тише становился мир. Гул дождя оставался, но будто из-за толстого стекла. Воздух густел, наполняясь запахом промокшего камня, гниющих листьев и… чего-то ещё. Сладковатого. Тяжёлого. Как запах увядших цветов, пролежавших месяц в вазе без воды. Не оглядывайся. Не слушай. Он прошёл Скалу Сов. Гладкая каменная плита, их с Мивой «солнечные часы», теперь была чёрным зеркалом, в котором отражалось только бегущее небо. Отсюда тропа, известная только ему, уходила вправо, в заросли колючего кустарника и скальные нагромождения. Семейная дорога. Сердце заколотилось сильнее. Отсюда не было пути назад. Не для него. Его отец прошёл здесь. Его дед. И все, кто был до них. Кустарник расступился, открыв узкую расщелину между двух скал, похожих на сомкнутые челюсти. Вход. Воздух из щели был холодным и сухим, несмотря на ливень снаружи. Он пах… библиотекой. Старой пылью, пергаментом и забвением. Ифа поставил мешок на землю, с силой втянул воздух в лёгкие. Последний глоток мира, где были мама, Хиё, Мива, дождь на лице, боль в мышцах. Потом он вновь взвалил ношу и шагнул внутрь. Темнота поглотила его мгновенно. Он зажёг фонарик — луч дрогнул, выхватывая из мрака шершавые стены, покрытые странными, не природными насечками. Это был не природный грот. Это был коридор. Вырубленный. И очень древний. Шаг. Ещё шаг. Эхо его шагов возвращалось к нему многоголосым, искажённым. Ему начало казаться, что он не один идёт, а его окружает тихая процессия — тени всех предков, которые когда-то несли тот же груз по этому же коридору. Он чувствовал их взгляды в спину. Коридор расширился. Луч фонаря упёрся в пустоту, скользнул по полу и осветил его. Храм. Это была не постройка, а пещера, искусно обработанная. Стены были испещрены фресками, почти стёршимися от времени и влаги. На них угадывались фигуры: человек с поднятым ножом, девушка с распущенными волосами, что-то похожее на вспыхивающее между ними древо. В центре пещеры стоял каменный алтарь — тёмная, отполированная руками (скольких рук?) плита. Перед ним на полу лежало то, что Ифа с первого взгляда принял за корень, но потом с ужасом понял — это была высохшая, почерневшая человеческая рука, скрюченная в последней судороге. Её никто не убирал. Она была частью убранства. Здесь не было звука дождя. Была только гулкая, давящая тишина. Дрожащими руками Ифа сбросил мешок с плеча перед алтарем. Глухой удар эхом разнёсся по пещере. Он отступил на шаг, поднял фонарь, чтобы осветить плиту. И увидел. На алтаре не было ничего. Кроме тонкого слоя пыли. Но в пыли… отпечатались два силуэта. Как будто двое людей обнялись и лежали здесь, а потом испарились, оставив после себя лишь призрачные контуры. Мужской и женский. Кай и Лира. Мысль пришла не из головы, а из самого воздуха, густого от памяти. Ифа заморгал, пытаясь стряхнуть наваждение. Время. Сделать что надо и уйти. Он распутал верёвку на мешке, откинул край грубой ткани. Бледное, мокрое от дождя лицо незнакомца тускло блеснуло в свете фонаря. Глаза были закрыты. Казалось, он просто спит. Ифа отвернулся, чувствуя, как кислота подступает к горлу. Он опустился на колени, уставился в пол у алтаря, где были выбиты странные знаки, и начал бормотать заклинание. Гортанные, неприятные звуки заполнили пещеру, отскакивая от стен и возвращаясь к нему искажёнными, будто их повторял кто-то другой. Хор шепчущих голосов. «…и приносим дань, голод наш утоли… свяжи клятву, сохрани покой… да не коснётся нас твоя длань…» Он говорил, и ему казалось, что воздух в пещере стал ещё холоднее. Что тени на стенах шевелятся в такт его словам. Что из темноты за алтарём на него смотрит что-то. Что-то ждавшее этого момента семь долгих лет. Он закончил. Последний слог повис в тишине, и эта тишина стала живой, напряжённой, полной ожидания. Всё. Можно идти. Не оглядывайся. Он поднялся, ноги были ватными. Сделал шаг назад, к выходу из пещеры. Второй. И тогда он услышал. Сначала это было похоже на шёпот дождя, пробивающегося сквозь толщу скалы. Потом — на шорох сухих листьев. А потом… на вздох. Долгий, полный такой тоски и одиночества, что слёзы сами навернулись на глаза Ифы. Шёпот окреп, приобрёл форму. И стал голосом. Сперва — отца. Того, каким он помнил его в детстве: низким, спокойным. «Ифа… сынок… помоги мне… я заблудился…» Лёд пронзил всё тело. Не слушай. Это не он. Он зажмурился, отступил ещё на шаг. Голос изменился. Стал моложе, отчаяннее. Его собственным. «Мива… Мива, прости… я не хотел… не хотел уходить…» Сердце Ифы сжалось в тисках. Это был его собственный страх, облечённый в звук. Вытащенный наружу и показанный ему. «Останься…» — прошептали уже два голоса сразу — отца и его собственный. — «Останься с нами. Здесь не больно. Здесь тихо. Ты устал, Ифа. Так устал нести это всё…» И он устал. Боже, как он устал. От этой ноши, от этой тайны, от вечного страха за Хиё, от жалости к матери, от своей собственной, изгрызенной изнутри жизни. Соблазн был сладким и убаюкивающим, как морозное одеяло. Остаться. Перестать бороться. Он сделал ещё шаг назад. И оступился. Что-то — камень, корень, та самая иссохшая рука — зацепило его ботинок. Он потерял равновесие, беспомощно взмахнув руками. Фонарь выскользнул из пальцев и со звоном разбился о каменный пол. Свет погас. Тьма нахлынула мгновенно, абсолютная, слепая, физически ощутимая. Ифа с грохотом упал на спину, ударившись головой о камень. В глазах вспыхнули белые звёзды, потом поплыла чёрная муть. И в этой чёрноте, на грани потери сознания, он услышал последний шёпот. Нежный, женский, полный лживой ласки. «Спи, — сказал голос, который мог бы принадлежать его матери. Или Миве. Или Лире из древней фрески. — Спи, моё дитя. Твоё желание исполнено. Ты будешь с ней. Всегда.» Он не успел понять. Не успел испугаться. Тьма внутри слилась с тьмой снаружи. Последней его мыслью перед тем, как сознание погасло, было лицо Мивы. И тихое, мальчишеское обещание, которое он уже не мог сдержать. «Постараюсь…» А в пещере, где пыль на алтаре наконец зашевелилась, приняв очертания сидящей фигуры, воцарилась тишина. Снаружи лил дождь. А внутри начиналось долгое, девятидневное перерождение.