Чтобы ты был тёплым

Глава 4: Что осталось на камне Дождь не прекращался ни на минуту. К полудню он стал навязчивой идеей, белым шумом, заглушавшим любые другие звуки. Мива сидела у окна, вцепившись пальцами в подоконник, и считала секунды. Ифа не вернулся к закату. Он не вернулся к ужину. И вот уже стемнело — точнее, серый день без борьбы сдался чёрной, промозглой ночи. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое и частое, как барабанная дробь перед казнью. «Если меня не будет завтра к закату… ищи там». Её мать, Айна, уже три раза за вечер порывалась зажечь лампу, но Мива каждый раз останавливала её жестом. Свет в окне был маяком. Глупой, детской надеждой, что он увидит его с горы и найдёт дорогу. Но гора была слепым чёрным массивом, поглощавшим всё. — Он, наверное, с матерью засиделся, — сказала Айна в пятый раз, накрывая стол. Её голос звучал фальшиво. В деревне все знали: в доме Ифы сегодня что-то происходит. И все делали вид, что не знают. — Он не с матерью, — сквозь зубы выдавила Мива, не отрывая взгляда от тьмы за стеклом. — Он на горе. Мать резко обернулась. — На Чёрной Спине? В такую погоду? Да ты с ума сошла его искать! Никто в здравом уме… — Именно! — крикнула Мива, вскакивая. — В здравом уме туда не пойдут! А он пошёл! И он не вернулся! В её голосе прозвучала такая голая паника, что мать отступила на шаг. Потом её лицо застыло в привычной маске упрямства и страха. — Сиди дома. Утром мужики соберутся, прочешут подножье. Упал, ушибся, в кустах отсыпается. Бывало. — Его там нет! — Мива уже бежала в прихожую, срывая с вешалки самый тёплый плащ и старый, но надёжный фонарь отца. — Он сказал искать на Скале Сов. И выше. Айна вцепилась ей в рукав. — Ты туда не пойдёшь! Это не место для девок! Там… там нечисто! Легенды — не просто так! — Отпусти! — Мива дёрнулась, и в её движении было столько отчаянной силы, что мать разжала пальцы. Они стояли, тяжело дыша, лицом к лицу в темноте прихожей. — Если ты сейчас шагнёшь за порог, — тихо, но чётко сказала Айна, — ты перестанешь быть моей дочерью. Ты выберешь его и его проклятую семью вместо меня. Понимаешь? Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Мива смотрела на мать — на её перекошенное от гнева и ужаса лицо, на дрожащие губы. И понимала, что та действительно верит в то, что говорит. Что там, на горе, есть нечто хуже пропасти, хуже дикого зверя. Нечто, что можно навлечь на себя. — Тогда я уже не твоя дочь, — прошептала Мива. Потому что выбор и не стоял. Его не было с момента, как он сказал «ищи там». Она выскользнула за дверь, хлопнув ею за спиной, и бросилась в объятия ливня. Дождь обрушился на неё, как холодные плети. За минуту плащ промок насквозь, вода затекала за воротник, в рукава. Фонарь выхватывал из мрака лишь жалкие пять шагов вперёд: хлёсткие струи, бурлящую грязь, скользкие корни. Дорогу на Скалу Сов она знала с детства, но сейчас это было восхождение по склону ада. Она падала. Поднималась. Царапала руки о камни. Кричала его имя, но ветер и рёв воды мгновенно срывали крик с губ и разбивали в мокрое ничто. «ИФА!» — хрипела она. «ИФА, ОТКЛИКНИСЬ!» Только эхо, искажённое и пугающее, отвечало ей из темноты. Или ей так казалось. Скала Сов появилась перед ней внезапно — чёрная, мокрая, бесполезная в этой тьме. Она прислонилась к ней спиной, давая отдых дрожащим ногам, и повела лучом фонаря по знакомым зарослям. Куда «выше»? Какая тропа? И тут она увидела: чуть правее, в колючем кустарнике, несколько веток были надломлены, будто их отодвигал кто-то крупный и тяжелый. Не звериная тропа. Человеческая. Мива, не раздумывая, полезла в эту щель. Колючки рвали плащ и царапали лицо. Она не чувствовала боли. Только холод и липкий, всепоглощающий страх, который с каждым шагом становился всё плотнее. Тропа вела вверх зигзагами, скрываясь между валунов. Воздух стал другим — тише, несмотря на грохот ливня где-то снаружи. Давление в ушах изменилось, будто она вошла в огромное, закрытое пространство. Луч фонаря выхватил из темноты стену с насечками. Потом ещё одну. Это был коридор. Она вошла внутрь, сердце колотясь так, что было больно. Луч скользнул по полу, и она увидела следы. Свежие, грязные следы ботинок, ведущие вглубь. И… длинную борозду, будто что-то тяжёлое волокли. «Ифа…» — её собственный голос прозвучал как писк. Она побежала, спотыкаясь, следуя за следами. Они привели её в пещеру. Фонарь, дрожа в её руке, выхватил из мрака каменный алтарь. И то, что лежало перед ним. Сперва она не поняла. Подумала — мешок с тряпьём. Потом луч скользнул ниже, и она увидела руку. Человеческую руку, вывернутую под неестественным углом, пальцы сведённой в последней судороге. Кисть была тонкой, с длинными пальцами, на указательном — знакомая царапина от старого пореза о консервную банку. Мир сузился до маленького круга света и того, что в нём было. Мива медленно, как во сне, опустила фонарь. Свет пополз вверх по руке, к локтю, к плечу… к обрубку, из которого сочилась уже не кровь, а что-то тёмное и густое. Дальше — плечо. Шея. Лицо. Лицо Ифы было бледным, как восковая маска. Глаза закрыты. Ресницы слиплись. На лбу — тёмный синяк от удара. Но выражение… оно было странно спокойным. Почти умиротворённым. Как будто он наконец заснул после долгого, изматывающего пути. Мива не закричала. Воздух застрял у неё в лёгких, превратившись в ледяной ком. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Её разум, пытаясь спастись, предлагал абсурдные мысли: «Надо его укрыть. Ему холодно. Почему он здесь спит?» Потом луч фонаря дрогнул, и она увидела то, что лежало рядом с телом. На отполированном водой камне, в стороне от основной лужи, лежала его оторванная рука. Аккуратно, почти бережно положенная, ладонью вверх. Это было уже слишком. Реальность, чудовищная и неоспоримая, обрушилась на неё всей своей тяжестью. Сознание не выдержало. Картинка перед глазами распалась на чёрные и белые всполохи. Звук дождя стих, сменившись нарастающим гулом в ушах. Колени подкосились. Фонарь выпал из ослабевших пальцев и, ударившись о камень, погас. Последним, что она почувствовала перед тем, как тьма поглотила её, был холодный камень пола, прилипший к щеке. И запах. Запах старой пыли, сырости и медной, знакомой с детства сладости — крови.