Чтобы ты был тёплым

Глава 5: Девятое утро Сознание возвращалось обрывками, как пламя спички в сыром подвале. Сперва — ощущение мягкого матраца под спиной и тяжёлого одеяла. Потом — запах. Не крови и камня, а сушёной мяты, печного дыма и молока. Домашний запах. Невыносимо знакомый и потому — чудовищно неправильный. Мива открыла глаза. Над ней проплывали знакомые трещины на потолке её комнаты. Утренний свет, бледный и водянистый, пробивался сквозь занавеску. В ушах не стоял гул, только тишина. Слишком тихая. Она попыталась сесть, и тело отозвалось всеобщей, глубокой ломотой, будто её переехали телегой. Сводящая боль в мышцах ног, царапины на руках, знакомо ноющее плечо — всё было на месте. Память о вчерашнем ливне, о подъёме. О… Лицо. Рука. Кровь на камне. Она замерла, дыхание перехватило. Это не было сном. Это было вшито в её плоть, в кости, выжжено на сетчатке глаз. Она снова увидела это — чётко, в мельчайших деталях. И с этой картиной пришла вторая волна ужаса, холодная и тошная. Дверь скрипнула. В проёме застыла мать, Айна. На её лице была странная смесь — облегчение, гнев, усталость и что-то ещё… боязливая настороженность. В руках она держала кружку с паром. — Очнулась, — произнесла она негромко. Не вопрос. Констатация. — Пей. Травы, для успокоения. Мива не потянулась за кружкой. Она уставилась на мать. — Где он? — её голос прозвучал хрипло, чужим. — Где Ифа? Лицо Айны дрогнуло. Она поставила кружку на тумбочку, села на край кровати, не глядя на дочь. — Ифа дома. Отлеживается. Простудился, наверное, в тот ливень. — Дома? — Мива повторила, и слово показалось ей бессмысленным. — Он… не дома. Он на горе. Он… — она сглотнула ком в горле, заставила себя сказать это вслух, чтобы прорвать кошмар. — Он мёртв, мама. Я видела. Я нашла его. Айна резко обернулась. В её глазах не было сочувствия. Там был почти животный страх. — Молчи! — прошипела она, хватая Миву за запястье. Её пальцы были ледяными и сильными. — Никому ни слова! Ты ничего не видела! Ты заблудилась, упала, ударилась головой. Тебе показалось. Понимаешь? «Газлайтинг» — этого слова Мива не знала, но суть ощутила кожей. Её собственная мать смотрела на неё и называла её воспоминания бредом. — Мне не показалось! — она вырвала руку. — Я трогала его! Он был холодный! У него не было руки! — Рука у него на месте! — почти крикнула Айна, и в её голосе прозвучала истеричная нота. — Весь видели! Станислав принёс тебя без памяти, а через час Ифа сам пришёл в деревню, мокрый, простуженный, но живой! Спроси кого угодно! Мива замерла. Лёд пополз по жилам. — Станислав… принёс меня? — Нашёл тебя у подножья, на тропе к ручью. Без сознания, продрогшую. А Ифу… Ифу нашли позже. Он шёл по дороге из леса. У подножья. Не в пещере. Не на камне рядом с телом. У подножья. — Он… он пришёл сам? — голос её стал тихим, ребёнка, который пытается понять правила жестокой игры. — Сам. Усталый, бледный. Руку на перевязи держит, говорит, упал, вывихнул. Но живой, Мива. Живой. Мива закрыла глаза. Картинки в голове смешались. Яркая, жуткая память о пещере. И настойчивый, спокойный голос матери, рисующий другую реальность. В которой нет оторванной руки. В которой Ифа просто простудился. — Я хочу его видеть, — сказала она твёрдо, открывая глаза. — Нельзя. Ему покой нужен. Да и… — мать отвела взгляд, — тебе лучше отдохнуть. Отойти от… видений. «Видений». Так. Значит, так теперь будет. Мать вышла, оставив кружку. Мива лежала, уставившись в потолок. Сомнения, как ядовитые ростки, начали шевелиться в разуме. А что, если и правда? Ливень, темнота, паника… могло же померещиться? Мозг мог выдать самый страшный кошмар за реальность? Но так чётко? Так… тактильно? Она подняла свою руку, разглядывая ссадины и царапины. Они были настоящими. Под ногтем засохла коричневая полоска. Грязь? Или… она провела пальцем по ней, поднесла к носу. Слабый, едва уловимый запах меди и камня. Не грязи. Она сорвалась с кровати, подбежала к комоду, к маленькому зеркальцу. Лицо было бледным, под глазами синяки. Но не это привлекло внимание. На левой скуле, у виска, был тонкий, едва заметный серый след. Как от прикосновения мокрых, грязных пальцев. Его пальцев? Когда она проверяла пульс? Она с силой протёрла щёку, но след не исчез. Он был частью кожи. Шаги за дверью заставили её вздрогнуть. Не тяжёлые шаги матери. Лёгкие, чуть шаркающие. Потом — тихий стук. Сердце Мивы замерло. Она знала этот стук. Три быстрых, два медленных. Их детский код. «Всё в порядке?» Она не двигалась, не дыша. Стук повторился. Настойчивее. Потом скрипнула дверь — не её, а входная, на улице. Шаги удалились. Не выдержав, Мива подбежала к окну, отодвинула занавеску ровно настолько, чтобы выглянуть одним глазом. Двор был пуст. Но на грязной, размокшей дорожке, ведущей от её калитки, были свежие следы. Следы ботинок. И один из них был отчётливо глубже, с неровным, волочащимся краем — будто человек хромал или волочил одну ногу. И уходящая вдаль цепочка этих следов была не по направлению к деревне, а обратно, в сторону леса. К горе. Мива отшатнулась от окна, прижав ладони ко рту. Зверский холодок пробежал по спине. Мать говорила правду. Его видели живым. Но следы за её окном говорили правду ей. И её память кричала свою, самую ужасную правду. Что-то вернулось. Прошлой ночью. И пришло к её дому. И постучало их старым кодом. Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене, и уставилась в пространство. В голове, поверх шока и страха, зажглась единственная, ясная и неоспоримая мысль: Это не Ифа. Что бы это ни было, это не он. И только я это помню.