Чтобы ты был тёплым

Глава 6: Несвоя тень Прошло три дня. Три дня, за которые деревня Ущелье смахнула с себя тревогу, как дождевую каплю с плеча. Ифа жив, ходит, здоровается. Случайность, мол, молодость — пошёл в грозу, упал, вывихнул руку, отлежался где-то в охотничьей избушке. Обычная история. Только самые старые старушки, посматривая на дом Мириды, качали головами и шептались о «семейном своенравии». Мива вышла из дома впервые. Солнце слепило, высушивая грязь до состояния серой, потрескавшейся корки. Она шла к колодцу, неся два пустых ведра, как оправдание для выхода. Руки дрожали. И она увидела его. Он стоял у забора старого кузнеца, разговаривая с кем-то. Высокий, чуть сутулящийся, в знакомой синей куртке. Его правая рука была на самодельной перевязи из тёмной ткани. Волосы, как всегда, падали на лоб. Сердце Мивы забилось с такой силой, что она услышала стук в ушах. Первый порыв — броситься к нему, проверить, потрогать, закричать. Но ноги стали ватными. Он обернулся. Услышал шаги или почувствовал взгляд. Взгляды их встретились. Ифа улыбнулся. Та же улыбка, немного смущённая, что тронула лишь уголки губ. Но глаза… Глаза были те же серые, но в них не было привычной усталой теплоты. В них была глубина. Не подростковая задумчивость, а что-то старое, спокойное и… внимательное. Он смотрел на неё так, будто видел не только её, но и тень за её спиной, и следы на дороге, и её собственные, самые тёмные мысли. — Мива, — сказал он. Голос был его голосом. Но тембр… чуть ниже? Или это ей показалось? — Вышла. Хорошо. Он сделал шаг навстречу, и она невольно отступила. Мельчайшее движение, но он его заметил. Улыбка на его лице не дрогнула, но в глазах что-то промелькнуло — вспышка чего-то холодного, словно лёд треснул на поверхности озера. — Рука… — выдавила она, указывая на перевязь. — А, это. — Он пожал левым плечом. — Глупо вышло. Поскользнулся, упал на камни. Кажется, вывих. Болит, но Мирида говорит, срастётся. Мирида. Не «мама», как он всегда говорил с лёгкой, любовной усмешкой. А «Мирида». Формально. Чуждо. — Ты… — она сглотнула, заставила себя задать вопрос, от которого зависело всё. — Ты где был? Все искали. Он наклонил голову, будто припоминая. — Тёмно было, дождь. Заблудился, наверное. Очнулся в старой лесной сторожке, у ручья. Отлежался, как отошёл — пошёл домой. Ложь. Гладкая, как отполированный камень. В лесу не было сторожек у ручья. Она знала каждый метр этих склонов. — А на гору? На Скалу Сов? — спросила она, и её голос прозвучал слишком резко. Его веки дрогнули. Едва заметно. — Зачем мне туда? — он рассмеялся, и смех был почти правильным. Почти. В нём не хватало той лёгкой, сдавленной одышкой ноты, которая была у настоящего Ифы. — В такую погоду? Ты же знаешь, я не люблю высоту. Ложь. Он не боялся высоты. Он любил Скалу Сов. Это была их высота. В этот момент из-за угла выскочила Хиё, младшая сестра Ифы. Девочка, не ведающая ни о каких проклятиях, увидела брата и, визжа от восторга, бросилась к нему, обхватывая за талию. — Ифа! Ты дома! И тут произошло то, что навсегда врезалось Миве в память. «Ифа» замер. Он не обнял сестру в ответ автоматически, как делал всегда. Он посмотрел на неё. Взгляд был быстрым, оценивающим, почти… изучающим. Как будто он видел её впервые. Или как будто проверял, та ли она. Только через секунду, с заметной задержкой, его левая рука медленно поднялась и легла на голову девочки. Жест был небрежным, отстранённым. Хиё, ничего не замечая, прижалась к нему сильнее. — Да, дома, — произнёс он, и его взгляд поверх головы сестры снова нашёл Миву. В нём читался немой вопрос: «Ты тоже так сделаешь? Поверишь? Прижмёшься?» У Мивы сжалось горло. Перед ней стоял призрак в плоти её лучшего друга. Он носил его кожу, говорил его голосом, но каждым жестом, каждым промедлением, каждым неверным словом выдавал себя. — Мне пора, — прошептала она, поднимая ведра. — Вода… — Подожди, — он осторожно освободился от Хиё и сделал шаг к Миве. Теперь они стояли близко. Он пах дымом и мокрой шерстью. И чем-то ещё… сладковатым и пыльным, как воздух в заброшенном сарае. — Я заходил к тебе. Три дня назад. Стучал. Ты не открыла. Он наблюдал за её реакцией. Играл с ней. — Я… плохо себя чувствовала, — соврала она, отводя взгляд. — Понимаю. Дождь, холод. Можно и заболеть, — он кивнул, и его взгляд скользнул по её щеке, к виску, где до сих пор был тот серый след. Она смыла его вчера, оттирая кожу до красноты, но ей казалось, что он его видит. — Главное — отдых. И… не думать о плохом. О том, чего не было. Последнюю фразу он сказал тихо, только для неё. И в его голосе прозвучала не забота, а мягкая, неоспоримая угроза. Хиё потянула его за здоровую руку. — Пошли домой! Мама пирог испекла! — Иду, — сказал он, и его лицо снова стало «нормальным», молодым, немного усталым. Он кивнул Миве на прощаanie. — Выздоравливай, Мива. Он ушёл, волоча ногу чуть заметнее, чем минуту назад. Хиё болтала рядом, а он слушал, наклонив голову, но Мива видела: он не слышит ни слова. Его внимание было сзади. Он чувствовал её взгляд, прилипший к его спине. Мива стояла у колодца, сжимая холодные ручки ведёр так, что суставы побелели. Солнце припекало, но внутри у неё был лёд. Он не спросил, как она. Не пошутил про её «видения», не попытался расспросить — как сделал бы настоящий Ифа, беспокоясь и чувствуя вину за её испуг. Он пришёл, чтобы подавить. Чтобы напомнить, что «того не было». И чтобы посмотреть ей в глаза и понять — купилась ли она. Она не купилась. Но теперь она знала наверняка: то, что ходит в облике Ифы, опасно. Оно умное. Оно играет роль. И оно чего-то хочет от неё. От неё лично. Она набрала воды, и её руки всё ещё дрожали. Но теперь это была не дрожь шока, а дрожь ясного, холодного решения.