Чтобы ты был тёплым

Глава 7: Свидетель со странной памятью Станислав жил на самом краю деревни, там, где огороды уже смыкались с подлеском. Его дом — низкая, почерневшая от времени изба с покосившейся трубой — стоял особняком, будто сторонился соседей. Говорили, он когда-то был лучшим охотником в Ущелье, пока не повредил спину, упав с дерева во время погони за раненой куницей. Теперь он жил тихо, подрабатывая починкой снастей и столярными поделками. Мива шла к нему, чувствуя, как под лёгкой кофтой выступает холодный пот. Что она спросит? «Почему вы солгали про то, где нашли меня?» Слишком прямо. Слишком опасно. Она постучала в низкую дверь. Из-за неё донёсся звук отодвигаемого засова, и дверь скрипнула, открывшись на ширину лица. В щели показалось обветренное, покрытое седыми щетинками лицо Станислава. Маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, увидев её. — Мива? — его голос был хриплым, как пила по сухому дереву. — Чего? — Здравствуйте, дядя Стас. Я… я хотела поблагодарить вас. За то, что тогда… принесли меня домой. Он смотрел на неё молча, не приглашая войти, не отводя взгляда. Потом медленно кивнул и отступил, пропуская её внутрь. В избе пахло дымом, дегтем, сушёной рыбой и одиночеством. На столе лежали полуготовые деревянные ложки, на печи шипел котёл. Станислав указал на табурет у стола, сам остался стоять, прислонившись к притолоке, скрестив руки. Защитная поза. — Благодарить не за что, — пробурчал он. — Нашёл — принёс. Любой бы на моём месте. — Не любой, — тихо сказала Мива. Она крутила в пальцах край кофты. — В такую погоду, ночью… Вы меня на тропе к ручью нашли, да? Он не ответил сразу. Его взгляд стал осторожным, будто он учуял капкан. — У ручья. Да. Лежала, без памяти. Промокшая насквозь. — А… вы выше не заглядывали? На гору? — На гору? — он фыркнул, но звук получился напряжённым. — В ливень? Я не самоубийца, девка. Да и зачем? Чтобы найти его, — чуть не вырвалось у Мивы. Она сдержалась. — Просто… мне казалось, я была выше. На Скале Сов. Я искала Ифу. Имя, словно электрический разряд, пронзило воздух в избе. Станислав выпрямился, его пальцы впились в собственные плечи. — И нашли? — спросил он, и в голосе его прозвучало не любопытство, а что-то иное. Острый, настороженный интерес. — Я… не помню толком, — соврала Мива, опуская глаза. — Всё как в тумане. Может, упала, ударилась… Он подошёл к столу, сел напротив. Теперь он смотрел на неё пристально. — И правильно, что не помнишь. Ишь, чего нагородила тогда матери — про мёртвого, про руку… Бред горячки. Ифа жив, здоров. Его все видели. — Все видели, как он вернулся, — осторожно уточнила Мива. — А где он был трое суток? В лесной сторожке у ручья, говорит. Вы же знаете все сторожки вокруг. Такая есть? Станислав отвёл взгляд, начал тереть ладонью щетину на щеке. Жёсткий звук заполнил паузу. — Места там дикие. Может, шалаш какой, наскоро сбитый. Или под выворотнем от дождя отсиживался. Мало ли. — Под выворотнем с вывихнутой рукой? Трое суток? — Сильный парень! — почти рявкнул Станислав, и Мива поняла — он защищается. Он знает, что версия хромает. — Выжил и слава богу. А тебе, девка, лучше забыть эту историю. Не своё дело — не суйся. Не в свои сани — не садись. Поняла? Это была уже не просьба, а приказ. Голос старого охотника приобрёл металлические нотки. В его глазах, обычно тусклых, вспыхнул жёсткий, предостерегающий огонёк. Страх. Он не просто повторял общую ложь. Он её боялся. — Я просто волнуюсь за него, — сказала Мива, вставая. Её роль наивной, немного испуганной девчонки была исчерпана. Он ничего не скажет. Но его реакция сказала всё. — Спасибо ещё раз, дядя Стас. — И на том спасибо, — пробормотал он, уже глядя мимо неё, в окно, за которым темнел лес. — И запомни: что было, то прошло. Лучшая память — та, что стёрта. Гони дурные мысли. Радуйся, что жива. Он проводил её до двери и закрыл засов почти у неё за спиной. Мива стояла на крыльце, глотая холодный воздух. Сердце колотилось не от страха теперь, а от возбуждения. Она была права. Ложь была слишком грубой, слишком наспех слепленной. И её охраняли. Не только мать. Весь этот старый, молчаливый мир деревни охранял эту ложь. Она пошла назад, но не по дороге, а краем леса, стараясь оставаться в тени. Мысли крутились, как щепки в водовороте. Станислав нашёл её не у ручья. Он знает, где она была на самом деле. И его нашли и заставили молчать. Или… он сам предпочёл молчать, потому что увидел то, чего не должен был видеть. Кто мог заставить? Кто обладает такой властью в деревне? Ответ был очевиден, и он леденил душу. Только одна семья в Ущелье обладала властью, основанной на древнем страхе и кровавой тайне. Семья Ифы. Или точнее — Мирида. Мать Ифы знала, что сын мёртв. Она должна была знать. И она организовала этот спектакль с «возвращением». Но зачем? Чтобы скрыть неудачный обряд? Или… потому что обряд удался не так, как планировалось? Мива остановилась, прислонившись к шершавой коре сосны. Перед её внутренним взором встал образ: «Ифа» вчера, с его старым, чужим взглядом. Существо, которое помнило их детский стук, но не знало, как обнять сестру. Что, если Мирида знает и об этом? Что, если она понимает, что в доме живёт не её сын? Но принимает это, потому что альтернатива — признать полный провал и гнев древнего духа — ещё страшнее? Тогда Мива была одна. Совершенно одна. Она закрыла глаза, чувствуя тяжесть этого одиночества. Но где-то в глубине, под страхом, тлела искра. Искра гнева. Они украли у неё друга. Они пытались украсть её память. Они запугали старика и заставили всю деревню играть в эту больную игру. «Хорошо, — подумала она, открывая глаза. Лес перед ней был уже не просто скоплением деревьев, а полем битвы. — Если вы все молчите, мне придётся искать голоса среди мёртвых.» Её путь лежал не к людям. Её путь теперь лежал к забытым историям. К руинам старой деревни. К легендам о Кае и Лире. К правде, которую закопали так глубоко, что она должна была превратиться в кость. Но сначала ей нужен был союзник. Всего один. Кто-то, кто помнил бы настоящего Ифу. И кто не боялся бы правды. Она посмотрела в сторону дома, где жила маленькая Хиё. Девочка была слишком мала, слишком невинна. Её можно было использовать, но нельзя втягивать. Мать Мивы? Нет, она выбрала сторону лжи. Оставался… никто. Вся деревня была стеной. Мива сжала кулаки, пока ногти не впились в ладони. Боль была ясной, реальной. Такой же реальной, как память о холодной коже Ифы в пещере.