Чтобы ты был тёплым

Глава 8: Призрак нормальности Прошла неделя. Неделя, за которую острые углы ужаса в душе Мивы сточились, превратившись в тупую, изматывающую усталость. Бороться в одиночку против целого мира, который улыбается и говорит: «Всё в порядке» — это как биться головой о каменную стену. Рано или поздно голова начинает болеть так, что проще поверить, что стены нет. И мир старался. Ифа — нет, Ифа, она должна была думать о нём как об Ифе — стал появляться чаще. Сначала на окраине её поля зрения, потом ближе. Он помогал ей донести тяжёлое ведро от колодца (левой рукой, правая всё ещё в перевязи). Сидел с ней на завалинке после школы, пока она делала уроки, молча, как бывало раньше. Однажды принёс горсть лесных орехов — её любимых. И это было… нормально. Мучительно, обманчиво нормально. Её разум, истощённый постоянной бдительностью, начал сдаваться. А что, если мать права? Что, если это был кошмар, наваждение от лихорадки? Ведь он же здесь. Он дышит, отбрасывает тень, щурится на солнце. Его рука под перевязью — она видела контур пальцев, когда ветер шевелил ткань. Целая рука. Однажды вечером, когда солнце тонуло в малиновой дымке за горами, они сидели на их старом месте у ручья. Шум воды заглушал всё. Мива, уставшая от внутренней борьбы, позволила плечу расслабиться. Оно почти коснулось его плеча. — Помнишь, как мы здесь лягушек ловили? — вдруг сказал он. Его голос был тихим, задумчивым. Она вздрогнула. Они никогда не ловили здесь лягушек. Это была детская забава Ифы и Хиё. Он перепутал? Или это проверка? — Мы… мы больше бабочек ловили, — осторожно сказала она. Он повернул к ней голову. В его глазах на миг мелькнуло замешательство, затем — быстрая, как вспышка, тень досады. Но тут же он улыбнулся. — Бабочек, конечно. Я перепутал. С Хиё. Это было маленькое несоответствие. Одно из многих. Но на фоне усталости оно казалось незначительным. У всех бывают провалы в памяти. Он же пережил травму. — Неважно, — прошептал он. И его левая рука — тёплая, живая, с знакомыми мозолями на ладони — легла поверх её руки, лежавшей на колене. Прикосновение было электрическим. Но не от отвращения. От чего-то другого. От того, как сильно её тело, её привыкшая к нему за шестнадцать лет кожа, вспомнила это прикосновение. Оно было правильным. Оно было… желанным. Внутри что-то дрогнуло и пошатнулось, как крепостная стена, в которую ударили тараном по самому основанию. Она не отдернула руку. Застыла. — Мива, — он сказал её имя так, как не говорил раньше. Не как друг. В его голосе была новая нота — низкая, тёплая, настойчивая. Это был голос Кая, говорившего с Лирой. Но Мива не знала этого. Для неё это был голос Ифы, который вдруг открыл что-то новое. — Я тогда… я так боялся, что не увижу тебя снова. И в этом была правда. Правда, вывернутая наизнанку. Он (Кай) боялся, что не сможет выйти, не сможет занять это тело, не сможет её увидеть. А она услышала в этом страх своего друга потерять её. — Я тоже боялась, — выдохнула она, и это была чистая правда. Слёзы, которых не было все эти дни, предательски подступили к глазам. — Не бойся больше, — его пальцы сцепились с её пальцами. Держали крепко, почти болезненно. — Я теперь всегда буду здесь. Никуда не денусь. Обещаю. И это «обещание» прозвучало как клятва. И как приговор. В последующие дни странности не исчезли. Они изменили характер. Теперь это были не провалы в памяти, а… чрезмерная интенсивность. Он мог смотреть на неё, не отрываясь, минутами, пока она не начинала краснеть и отворачиваться. Его шутки стали странными — чуть зловещими, с двойным дном, которые она не понимала, но которые заставляли её внутренне съёживаться. Однажды он подарил ей засохший, идеально сохранившийся цветок ирема, растущий только высоко в горах. Цветок был мёртв, но прекрасен. — Чтобы помнила, что есть красота, которая не умирает, — сказал он. И в его глазах было что-то голодное. А потом была история с кошкой. Деревенская рыжая кошка, Мушка, всегда обожала Ифу. Старая, ленивая, она мурлыкала, когда он её гладил. Теперь же, когда «Ифа» приближался, шерсть у неё на спине вставала дыбом, она шипела и удирала, бросая на него испуганные, зелёные взгляды. Однажды Мива увидела, как он стоит на пустой дороге и смотрит вслед убегающей кошке. На его лице не было досады или обиды. Было холодное, безразличное любопытство, словно он изучал реакцию непонятного механизма. — Она, наверное, заболела, — сказал он, заметив её взгляд, и улыбнулся обычной, «правильной» улыбкой. Но момент был уловлен. Самое страшное началось ночью. Ей стало сниться. Не кошмары о пещере, а другие сны. Яркие, чувственные. В них он (Ифа, конечно же, Ифа) был рядом. Брал её за руку и вёл не в лес, а в какой-то прекрасный, залитый лунным светом сад, которого не было в Ущелье. Говорил стихами на незнакомом, но мелодичном языке. Целовал её пальцы. А она во сне не испытывала страха. Только странное, опьяняющее головокружение и чувство, что это правильно, что так и должно было быть всегда. Она просыпалась с учащённым сердцебиением, с стыдом и смятением. Это были её собственные подавленные чувства, вырвавшиеся наружу? Или что-то… навеянное? Однажды утром, умываясь у колодца, она поймала своё отражение в луже. У неё был уставший, но странно одухотворённый вид. И на шее, чуть ниже левого уха, было маленькое, едва заметное красное пятнышко. Как след от… прикосновения губами? Но она же не… Память услужливо подкинула обрывок вчерашнего сна: его губы, касающиеся именно этого места. Мива плеснула на лицо ледяной водой, пытаясь смыть и краску со щёк, и наваждение. Это были всего лишь сны. Её измученная психика искала утешения в вымышленной близости с тем, кто вернулся. Вот и всё. Она повторяла это себе, как мантру, идя в школу. И когда он вышел ей навстречу у ворот, взял её сумку (левой рукой, как всегда) и сказал, что проводит, она позволила. Его плечо снова коснулось её плеча. И это снова было… нормально. И страшно. И желанно. Она больше не искала правду. Правда была тяжёлой и одинокой. А эта ложь — тёплой, привычной и всё более сладкой. Стена её сопротивления дала глубокую трещину. И что-то по ту сторону стены, что-то древнее и терпеливое, уже протягивало руку, чтобы окончательно её разрушить.