Чтобы ты был тёплым

Глава 9: Беспамятство сердца Боль стала их общим секретом. Той нитью, которая связала их невыносимой, болезненной близостью. Сначала Мива просто видела его страдания. Как он, этот всегда безупречный в своей чужой невозмутимости «Ифа», терял контроль. Как его правая рука — та самая, что она видела мёртвой в пещере — стала изменять ему. Он ронял кружки. Не мог завязать шнурок. Однажды, когда они сидели у ручья, он попытался сорвать для неё стебель папоротника правой рукой — пальцы скрютились в судороге, не слушаясь, и он с силой, со злобой ударил ими по камню. Не от боли. От ярости бессилия. И Мива… не отвернулась. Не испугалась. Какое-то странное, тёплое чувство сжало ей горло. Жалость. Но не та, что испытывают к слабому. Та, что испытывают к могучему зверю, попавшему в капкан. К тигру со сломанной лапой. Она стала замечать другое. Как он смотрел на неё, когда думал, что она не видит. В его взгляде уже не было леденящей пустоты или расчётливой игры. Там была мучительная концентрация. Как будто он изо всех сил пытался вспомнить, как это — быть человеком. И единственной точкой отсчёта, единственным якорем в этом забытьи была она. Он начал говорить. Не как Ифа. Совсем не как Ифа. Он рассказывал ей о запахе дождя на горячих плитах храма, которого давно нет. О том, как ветер поёт в ущельях, которых она не знала. Он цитировал стихи на языке, которого не должно было существовать, а потом замолкал, смущённый, будто выдал чужую тайну. И Мива слушала. Не как следователь. Как заворожённая. В его голосе была музыка древних камней и безумная, всепоглощающая тоска. Тоска, которой не могло быть у шестнадцатилетнего парня. И это делало его… невероятно реальным. Более реальным, чем все притворные улыбки деревни. Однажды он принёс ей цветок. Не сорванный, а выкопанный с корнем — призрачно-белый, незнакомый. — Он живёт только в тени скал, куда не попадает солнце, — сказал он, протягивая ей хрупкий стебель. — Как некоторые чувства. Она взяла цветок. Их пальцы едва коснулись. Его кожа была холодной. Её — горячей от внезапно прихлынувшей крови. Она подняла глаза и увидела, что он смотрит не на цветок, а на место их мимолётного касания. В его взгляде было столько голода. Не жадности. А голода утопающего, увидевшего воздух. — Ты… — начала она, но слова застряли. — Я забыл, как это, — прошептал он, не отводя взгляда. — Тепло. Оно… жжётся. Она не отдернула руку. Она позволила ему чувствовать. И сама чувствовала, как что-то внутри неё тает, отступает, сдаётся под натиском этой чудовищной, непостижимой нежности. Ночь стала их временем. Когда деревня засыпала, и только луна была свидетельницей, он приходил под её окно. Не как призрак, а как на свидание. Они не говорили о прошлом, о горе, о пещере. Они говорили о звёздах, которые он помнил с другой точки неба. О вкусе ягод, которых больше не росло. А однажды, когда боль в руке скрутила его особенно сильно, он пришёл просто постоять в тени её дома. Она вышла, увидела его, согбенного, прижимающего мёртвую руку к груди. Без мысли, без страха, она подошла и обняла его. Легко, осторожно, только касаясь лбом его плеча. Он замер. Всё его тело напряглось, как струна. Потом из его горла вырвался звук — что-то среднее между стоном и рыданием. И он обнял её в ответ. Левой, живой рукой. Прижал к себе с силой, от которой у неё перехватило дыхание. Но это не была сила, которая ломает. Это была сила того, кто нашёл берег после долгого плавания в шторме. — Мива, — прошептал он, и в её имени, в его устах, было столько смыслов, что ей стало dizzy. — Мива, я… Он не договорил. Но она поняла. Поняла всё. Он не Ифа. Он никогда им не был. Он — тот, кто пришёл из тьмы, томимый любовью, которую сам же и изуродовал. И эта любовь, исковерканная и ядовитая, теперь искала выхода. Находила его в ней. И самое ужасное, самое прекрасное было то, что её сердце откликалось. Не разум. Не память. Сердце. Оно билось чаще, когда он рядом. Оно ныло, когда ему было больно. Оно пело, когда он смотрел на неё тем старым, безумным взглядом, в котором читалось одно-единственное, простое, человеческое слово: останься. Она не спрашивала больше: «Ты кто?». Вопрос потерял смысл. Он был просто Он. Существо с глазами её детства и душой древней катастрофы. И она тонула в нём. Не как в трясине, а как в тёплом, тёмном, бесконечно глубоком море. Всё остальное — память о пещере, страх деревни, логика, инстинкт самосохранения — отступило на второй план, стало смутным шумом. На первом плане было только Это. Это странное, невозможное, растущее с каждым днём чувство. ...Она ловила себя на мысли, что ждёт ночи. Ждёт того момента, когда в окне появится его силуэт. Что ищет в его речах — нет, не намёки на чувства к ней. Она искала провалы. Моменты, когда сквозь речь Кая, сквозь его древние метафоры и боль, мог бы блеснуть её Ифа. Настоящий. Тот, который шутил глупыми шутками, краснел, когда она ловила его на взгляде, и носил свою печаль молча, как личную тайну, а не как эпическую поэму. Когда он говорил о Ней — о Лире — голос его становился другим. Не просто старым, а... сфокусированным. Вся его бесконечная тоска обретала форму, имя, образ. И в этот момент Миву пронзала острая, белая, обидная боль. Не потому что она боялась призрака-соперницы. А потому что она завидовала. Она завидовала Лире, потому что та, даже мёртвая, даже ставшая причиной проклятия, была любима по-настоящему. Любима тем, кто был целым, кто отдавал своё безумие именно ей. А ей, Миве, досталась лишь тень этой любви. Отражение в кривом зеркале. Кай любил в ней не её. Он любил в ней возможность любить, последний луч, за который можно ухватиться. Он любил её теплоту, её жизнь — всё то, чего был лишён. Возможно, даже любил её сходство с той, давней потерей — силой духа, упрямством. Но это была не любовь к Миве. А она... она начинала любить его. Это странное, страдающее, не-существо в облике её друга. Но одновременно, самым подлым, самым глубоким образом, она яростно желала, чтобы это был не он. Чтобы это был её Ифа. Чтобы эти губы, которые говорили о вечности, улыбались её глупой шутке. Чтобы эти руки, одна мёртвая, одна живая, держали её не как якорь спасения, а просто потому что хотят держать. И когда однажды он взял её лицо в свои руки (левую — тёплую и живую, правую — холодную и мёртвую) и сказал: «Ты разрушаешь меня. И ты единственная, кто может меня собрать», — её сердце сжалось не от сладости. Оно сжалось от лютой, бессильной ярости. Потому что эти слова, эти глаза, это касание — всё это было не её. Это принадлежало Лире. Прошлому. Проклятию. А она была лишь... полем битвы. Сценой, на которой разыгрывалась древняя драма. Любовь пришла, да. Но она пришла в комплекте с отравленным даром — с ясным, невыносимым пониманием, что её объект — фальшивка. Прекрасная, страдающая, завораживающая фальшивка. И она, Мива, влюбляется не в духа, а в свою же потерянную возможность. В любовь, которую не успела признать и выразить настоящему Ифе. И теперь изливает её на его двойника, отчаянно надеясь, что где-то в глубине этих чужих глаз ещё тлеет искра того мальчика. Это была любовь-мучение. Любовь-издевательство над самой собой. И отступать от неё она уже не могла. Она была в ловушке — между призраком, который не мог её любить по-настоящему, и памятью о мальчике, которого она любила, но не успела понять.