Чтобы ты был тёплым

Глава 10: Имя, которое не его Он стал учиться. Как ребёнок, или как инопланетянин, изучающий чуждую культуру. Он наблюдал за ней, за её реакциями, и пытался подражать. Однажды он принёс не засушенный горный цветок, а охапку простых ромашек с края поля — потрёпанных, немного пыльных. Цветы, которые мог сорвать Ифа. — Это… твои, — сказал он, неуверенно протягивая их. И в его глазах была не древняя мудрость, а какая-то растерянная, почти юношеская надежда. Правильно ли? Сердце Мивы упало и подпрыгнуло одновременно. Это был жест Ифы. Тот самый, невысказанный, clumsy. Но сделан он был с такой очевидной напряжённостью, с таким усилием вспомнить, как надо, что вся прелесть жеста рассыпалась в прах. Это была не spontaneity, а цитата. Плохо сыгранная роль. Она взяла цветы. Пахло полем, пылью, простой жизнью. Но её пальцы ощущали холод его кожи. — Спасибо, — прошептала она. И добавила, потому что не могла сдержаться, глядя ему прямо в лицо: — Ифа. Имя повисло между ними, как обвинение. Он вздрогнул, будто его ударили. На его лице мелькнуло что-то дикое, почти звериное — ярость от того, что его поймали на месте преступления, боль от того, что это имя ему не принадлежит, и… глубокая, неизбывная печаль. — Не называй меня так, — выдавил он голосом, в котором не осталось ничего, кроме изнеможения. — Пожалуйста. — Почему? — настаивала она, и в её голосе зазвучали нотки той самой бессильной ярости, которая копилась в ней днями. — Ты же носишь его лицо. Ты живёшь в его доме. Ты… ты рядом со мной. Почему я не могу называть тебя тем именем, которое хочу? Он отвернулся, глядя на Чёрную Спину. Его профиль на фоне горы был идеальным, трагическим силуэтом. — Потому что, когда ты называешь меня им, — сказал он тихо, — ты видишь не меня. Ты видишь призрак. И я… я начинаю забывать, кто я. Мне начинает казаться, что я и вправду этот мальчик, который любил тебя так просто и так глупо. А я не он. И это… больно. Это было самое честное, что он сказал. И самый страшный упрёк. Он обвинял её в том, что она заставляет его страдать, заставляя притворяться. И она понимала, что он прав. Но и её правота горела в ней не менее ярко. — А как мне называть тебя? — спросила она, и голос её дрогнул. — Кай? Имя убийцы, который обрёк тебя на это? Ты же и сам его ненавидишь. Он медленно повернул к ней голову. В его глазах плавала та самая древняя, знакомая тоска. — У меня нет имени, которое принадлежало бы нам, — сказал он. — Для тебя я всегда буду тем, кем не являюсь. А для себя… для себя я уже давно никто. Только боль. Только память. Только желание, которое всё испортило. Он подошёл ближе. Его мёртвая правая рука безвольно болталась, но левая потянулась к её лицу. Он не стал касаться, просто провёл пальцами в сантиметре от её щеки, как будто рисуя её портрет в воздухе. — Ты хочешь, чтобы я был им, — прошептал он. — Я знаю. Я чувствую это каждый раз, когда ты смотришь на меня. Ты ищешь в моих глазах его. И когда не находишь — злишься. На меня. На себя. На мир. Она не могла дышать. Он видел её насквозь. Видел самый грязный, самый недостойный уголок её души. — А ты? — выдохнула она. — Когда ты смотришь на меня… кого ты видишь? Меня? Или тоже… её? Это был вопрос, который сжигал её изнутри. Вопрос, на который она боялась услышать ответ. Он замер. Его глаза стали такими глубокими, что в них, казалось, можно было утонуть. — Я вижу… спасение, — сказал он наконец. И это был не ответ. Это была уклончивость. Красивая, поэтичная, но уклончивость. — Я вижу свет, который я не заслуживаю. Или заслуживаю слишком поздно. Ты не Лира. Ты сильнее её. Она сломалась. А ты… ты гнёшься, но не ломаешься. И в этом твоя пытка и моя надежда. Он не сказал, что любит её. Он сказал, что нуждается в ней. И для её израненного, запутавшегося сердца в этом было что-то бесконечно более горькое и безнадёжное, чем просто любовь. Мива отступила на шаг. Цветы ромашек пахли слишком сильно, слишком навязчиво. — Я не хочу быть чьей-то надеждой, — сказала она, и это была правда. — Или чьим-то спасением. Я хочу… Она запнулась. Сказать «я хочу, чтобы ты был им» было жестоко. Сказать «я хочу тебя» — предательством по отношению к памяти настоящего Ифы и к самой себе. — Я не знаю, чего я хочу, — закончила она слабо. Он улыбнулся. Улыбка была печальной и бесконечно старой. — Это и есть самое человеческое, что ты можешь чувствовать, — сказал он. — Незнание. Я… я уже забыл, каково это. Он повернулся и пошёл прочь, к лесу. Его фигура, чуть склонённая, с одной болтающейся мёртвой рукой, казалась воплощённой тоской. А Мива стояла с охапкой увядающих ромашек и понимала страшную вещь: она теряла почву под ногами. Она не могла вернуть Ифу. Она не могла полюбить Кая, не предав Ифу. И она не могла отвернуться от Кая, потому что в его боли, в его попытках, в этой чудовищной подмене было что-то, что цепляло её за душу сильнее любой безопасной, простой правды. Она была влюблена в рану. В пустоту, оставленную одним, и заполненную другим. И у этой любви не было имени. Не было будущего. Было только настоящее — горькое, запутанное и невероятно, опасно живое. Она поднесла ромашки к лицу и глубоко вдохнула. Пахло летом. Пахло жизнью, которой не было ни у него, ни у неё с ним. Остаток дня она провела, глядя в одну точку, перебирая в голове его слова. «Ты разрушаешь меня. И ты единственная, кто может меня собрать». И новую, страшную мысль: а что, если «собрать» его — не значит дать ему покой? Что, если это значит помочь ему стать… кем-то третьим? Не Ифой и не Каем. А тем, кто мог бы остаться с ней? Имеет ли она право желать этого? Или это будет последним, самым ужасным предательством? Вопросы не давали ответов. Они лишь разрывали её на части. Но одна вещь была ясна: обратного пути нет. Она впустила тень в своё сердце. И теперь должна была жить с тем, что эта тень, возможно, вытеснит оттуда всё остальное. Даже память о свете.