Чтобы ты был тёплым

Глава 11: Дар из глубин Рука продолжала умирать. Теперь это было заметно даже под одеждой. Правая сторона его куртки висела как-то неправильно, пусто, будто под ней ничего не было. Иногда, когда он двигался резко, слышался тихий, сухой шелест — словно трутся друг о друга высохшие листья. Или кости. Мива старалась не смотреть. Но не из отвращения. Из страха, что кто-то ещё заметит. Деревня спала, но не настолько крепко. А Мирида… Мать Ифы смотрела на сына всё пристальнее, её глаза, обычно потухшие, зажигались странным, лихорадочным огнём. Не любви. Не ужаса. А расчёта. Как будто она наблюдала за экспериментом, который пошёл не по плану, и искала рычаги управления. Именно Мирида стала причиной того, что всё изменилось. Однажды вечером, когда «Ифа» вышел куда-то (он всё чаще уходил по ночам, говоря, что «воздух в доме слишком спёртый»), Мирида появилась на пороге дома Мивы. Без приглашения, без стука. Она стояла в тени, похожая на саму себя тень — худая, серая, с горящими угольками глаз. — Он говорит с тобой о Ней? — выпалила она, без предисловий. Мива, застигнутая врасплох, могла только кивнуть. — И о… о том, что было? О том, как всё кончилось? — Иногда, — прошептала Мива. — Он страдает. — Страдает, — Мирида повторила с горькой усмешкой. — Он и тогда страдал. И из-за его страданий теперь страдаем мы все. — Она шагнула вперёд, и в её руке что-то блеснуло в свете лампы. Маленький, почерневший от времени предмет на цепочке. — Возьми. Мива машинально протянула руку. В её ладонь упал кулон. Кусок тёмного, почти чёрного дерева, грубо вырезанный в форме спирали или закрученного листа. Он был холодным и невероятно старым. — Что это? — Её, — прошипела Мирида. — Лиры. Он подарил ей. Перед… перед тем. Она носила его всегда. А потом… потом он вернулся к нам. С ним в руках. Один. И с этим. Он вырвал его у неё, когда… — она сглотнула, голос сорвался. — Моя свекровь отобрала у него и спрятала. Говорила, что это ключ. Или яд. Не знаю. Но он должен был оставаться спрятанным. Пока он… пока оно не начало ходить в облике моего сына. Мива сжала кулон в кулаке. Дерево, казалось, впитывало тепло её ладони, оставаясь ледяным. — Почему вы отдаёте это мне? — Потому что он тянется к тебе, — сказала Мирида с нескрываемой горечью. — Потому что в тебе есть что-то, что напоминает ему о Ней. Сила. Упрямство. Не знаю. Используй это. Узнай, что он хочет на самом деле. И… — она запнулась, и в её голосе впервые прозвучала не манипуляция, а отчаянная материнская мольба, — если есть шанс… шанс вернуть моего мальчика… используй и его. Даже если для этого придётся… стереть того с лица земли. Она развернулась и исчезла в темноте так же быстро, как появилась. Мива осталась одна с кулоном в руке. Он был тяжёлым. Не физически. Тяжесть была в его истории, в боли, которую он в себя впитал. Ключ или яд? Она не стала ждать. Она накинула плащ и вышла. Она знала, где его искать. На Скале Сов. Там, где воздух был тоньше и ближе к тому, что он называл «старым небом». Он стоял спиной к ней, глядя в пропасть, заполненную ночным туманом. Его фигура, с одной безжизненно висящей рукой, казалась частью скалы — ещё одним её изломом, ещё одной тенью. — Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. — Чувствую. Она подошла ближе, сжимая кулон в кармане. — Твоя мать приходила ко мне. Он медленно повернулся. Лунный свет падал на его лицо, делая его ещё более бледным, почти прозрачным. — И что сказала старая ворона? Что я чудовище? Что нужно меня изгнать? — Она дала мне кое-что. Сказала, что это было у Лиры. Эффект был мгновенным и ужасающим. Всё его тело напряглось, как у зверя, учуявшего кровь. В его глазах вспыхнул не свет, а тьма — густая, живая, голодная. — Что? — его голос стал низким, вибрирующим, лишённым всякой человеческой интонации. Мива, сердце колотясь где-то в горле, вынула кулон из кармана и протянула его на раскрытой ладони. Лунный свет упал на тёмное дерево. Он ахнул. Звук, вышедший из его груди, был похож на стон раненого животного. Он шагнул вперёд, его левая рука дрожала. — Откуда… они говорили, он потерялся… её мать выбросила его в реку… — Его спрятали, — тихо сказала Мива. — В вашей семье. Долгие годы. Он не стал брать кулон. Он упал на колени перед ней, уставившись на него, будто на призрак. И зарыдал. Не по-человечески. Это были сухие, надрывные всхлипы, без слёз, потому что слёз у него не было. Это были судороги души, выворачивающейся наизнанку. — Я… я хотел, чтобы она помнила… — выкрикивал он между рыданиями. — Я вырезал его сам… из дерева у нашего ручья… она смеялась, говорила, что некрасиво… но носила… носила всегда… Он протянул дрожащую левую руку, но не к кулону, а к руке Мивы, держащей его. Он обхватил её пальцы своими, прижимая их вместе с кулоном к своему лбу. Жест был одновременно молитвой, покаянием и причастием. — Прости… прости… я не хотел… я просто любил так сильно, что сгорал… а она боялась… её семья… В этот момент он был не Каем-богом, не призраком. Он был просто мальчиком, который совершил непоправимое из-за любви, которая съела его изнутри. И Мива… Мива чувствовала, как что-то в ней разрывается. Не из-за него. Из-за себя. Потому что в его отчаянии, в его боли, она наконец-то перестала видеть ни Ифу, ни древнее чудовище. Она увидела его. Того самого, кто вырезал некрасивый кулон для девушки, которую любил до безумия. И это видение было страшнее всего. Потому что его невозможно было ненавидеть. Его можно было только жалеть. И прощать. А прощение — это первый шаг к тому, чтобы отпустить. Она опустилась на колени перед ним, не отпуская его руку. — Что нужно сделать, чтобы это закончилось? — спросила она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Не для меня. Не для твоей матери. Для тебя. Для Лиры. Для Ифы. Он поднял на неё заплаканное лицо. Его глаза были пустыми, выжженными. — Ничего, — прошептал он. — Мы… мы нарушили порядок. Смерть не взяла нас. Любовь не отпустила. Мы в петле. И я затянул в неё других. Его… тебя… — Но есть же что-то! — настаивала она, сжимая кулон так, что дерево впивалось в её ладонь. — Ключ или яд, так сказали. Что это? Как это использовать? Он посмотрел на кулон, и в его глазах промелькнуло понимание, смешанное с ужасом. — Это… память, — сказал он. — Последняя нить, которая связывает её дух с этим миром. Не с местом, а с… с предметом любви. Пока он здесь — она не свободна. И я — тоже. Мива замерла. Пазл сложился с леденящей ясностью. — Значит… его нужно уничтожить? Он медленно покачал головой. — Его нужно… вернуть. Ей. Отдать туда, где она ждёт. Но её тело… его давно нет. Оно было осквернено и потеряно её семьёй, чтобы я не смог… — он снова содрогнулся. — Есть только одно место, где её дух ещё живёт. Где мы оба застряли. Он поднял глаза на Миву. И в них была не просьба. Было знание. — В храме. На алтаре. Там, где ты нашла его. Там, где лежат наши тени в пыли. Туда нужно отнести кулон. И… и разбить его. На том самом месте. Разбить память. Разбить петлю. — А что будет с тобой? — выдохнула Мива. — С… с этим телом? Он долго смотрел на неё, и в его взгляде была бесконечная благодарность за этот вопрос. — Тело… оно не хочет меня, — сказал он, и его голос звучал как скрип ржавых петель. — Я для него — яд. Чужеродная память, чужеродная боль. Оно борется. Рука — это только начало. Оно пытается вытолкнуть меня, отмереть, чтобы я не мог им пользоваться. Но… — он замялся, и в его глазах мелькнула искра чего-то похожего на надежду, такую хрупкую, что она могла рассыпаться от дуновения. — Его душа… мальчика… она ещё здесь. Не ушла. Она заперта глубоко внутри, в самой сердцевине, где темно и тихо. Она просто… спит. Или замерла. Ожидая. Мива почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Это было не «тело умрёт». Это было «тело очистится». Ифа ещё там. Не ушёл. Запертый в собственной плоти, как в склепе. — Значит… если ты уйдёшь… его душа сможет вернуться? Оживить тело? — Тело живёт, — поправил он её. — Оно умирает из-за меня. Если связь разорвётся… оно, возможно, исцелится. Рука… я не знаю. Шрамы останутся. Но оно будет его. А его душа… да. Она сможет вспомнить дорогу к поверхности. Если… если захочет. Если не испугается того, что видел. Того, что я сделал, будучи в его коже. В его словах была новая, страшная ответственность. Мало было изгнать Кая. Нужно было создать условия, чтобы Ифа захотел вернуться в тело, пережившее такое надругательство. В тело с отмирающей рукой и памятью о том, как им управляла чужая воля. — А кулон? Как он поможет? — Он — якорь моего греха, — сказал Кай. — Моей привязанности. Пока он здесь, в мире живых, я прикован к нему, как к Лире. Разбив его в месте нашей общей смерти… я разобью и петлю, что держит меня. Освобожу её душу. И… ослаблю свою хватку здесь. Это даст тебе шанс. — Шанс на что? — прошептала Мива. — На то, чтобы позвать его, — ответил Кай. Его взгляд стал пронзительным. — После того как я уйду, будет момент. Окно. Тело будет пустым, но ещё живым. Ты должна будешь говорить с ним. Звать его. Не меня. Ты должна будешь убедить его, что его дом снова ждёт. Что несмотря на боль, на шрамы… оно того стоит. Что ты того стоишь. Это была миссия. Безумная, почти невозможная. Изгнать одного духа и уговорить другого вернуться в изувеченный сосуд. И всё это должна сделать она, простая девушка, в сердце которой боролись две любви — к мальчику, которого она теряла, и к призраку, которого училась понимать. — Я не знаю, смогу ли, — честно сказала она. — Я тоже не знаю, — так же честно ответил он. — Но это единственный путь. Либо я умру в этом теле, утянув его за собой в небытие. Либо… мы попробуем. Мы. Впервые он сказал «мы», объединив их в этой отчаянной авантюре. Мива сжала кулон так сильно, что дерево впилось в кожу. — Завтра ночью, — повторила она, и теперь в её голосе была не только решимость, но и страх перед невероятной сложностью того, что предстояло. — Завтра ночью, — согласился он. Он ушёл, оставив её с кулоном и с новой, невероятной надеждой, которая была страшнее отчаяния. Потому что надежда означала, что можно проиграть. Что можно сделать ошибку. И что от её действий теперь зависит не просто упокоение призрака, а воскрешение человека. У неё был ключ. Но теперь ей нужен был ещё и голос. И бесконечная вера в то, что мальчик, запертый в глубине собственного тела, захочет её услышать.