Чтобы ты был тёплым

Глава 12: Путь к разлому День тянулся мучительно долго. Время, обычно такое незаметное, теперь капало, как вода со сломанного крана — медленно, громко, выводя из себя. Каждый час был испытанием. Мива ловила себя на том, что смотрит на часы, на солнце, ползущее по небу, и мысленно отмеряет: столько осталось до ночи. Она видела его один раз — у колодца. Он набирал воду левой рукой, движения были экономными, точными. Правая рука была плотно замотана в несколько слоев ткани и прижата к телу, но даже так она выдавала себя неестественной неподвижностью и тем самым зловещим, сухим контуром. Их взгляды встретились на секунду. Он едва заметно кивнул. Не улыбнулся. Просто кивнул. И в этом кивке был весь их сговор, вся их обречённая решимость. Она тоже кивнула в ответ. Больше ничего. Слова были бы лишними. Они всё сказали прошлой ночью. Остаток дня она провела в странном, отрешённом спокойствии. Сделала уроки. Помогла матери по дому. Ела, не чувствуя вкуса. Она была как солдат перед штурмом, который уже смирился со всем, что может случиться, и теперь просто ждёт приказа. Единственное, что выбивало её из этого оцепенения, — взгляд матери. Айна молчала, но её глаза, острые и подозрительные, постоянно скользили по дочери. Она чувствовала перемену. Чуяла, что дочь что-то задумала, уходит куда-то в себя, в место, куда ей, матери, нет доступа. Но спросить не решалась. Или боялась ответа. Когда стемнело, Мива собралась быстро и беззвучно. Тёплая одежда, крепкие ботинки, фонарь, нож (маленький, складной, больше для самоуспокоения) — и кулон. Кулон она не прятала. Она надела его на шею, под одежду. Ледяное дерево легло на кожу, как печать. Ключ. Яд. Якорь. Она выскользнула из дома, когда мать уже спала. Ночь была ясной и холодной, без дождя, но с ледяным ветром, который гулял между домами и выл в трубах. Луна, почти полная, заливала деревню призрачным, серебристым светом, отбрасывая чёрные, резкие тени. Идеальная ночь для призраков. Он ждал её на краю леса, у начала тропы на Скалу Сов. Не в виде тени, а во всей своей жуткой физичности. При лунном свете он выглядел ещё более бледным, почти светящимся изнутри тем самым холодным, чужим сиянием. Его правая рука была теперь замотана так, что напоминала культю. Он не скрывал этого. — Готов? — спросил он. Его голос был ровным, без эмоций. — Готов, — ответила она. Готов ли кто-нибудь на такое? Нет. Но другого выбора не было. Они пошли. Не рядом, как раньше. Он шёл впереди, прокладывая путь, она — следом, на расстоянии нескольких шагов. Ей казалось, что она идёт за своим палачом. Или за спасителем. Разница была слишком тонкой. Подъём был знакомым кошмаром. Та же тропа, те же камни, тот же жуткий, давящий silence леса ночью. Но теперь не было ливня, скрывающего звуки. Была кричащая тишина, нарушаемая только скрипом веток под ногами и их собственным тяжёлым дыханием. И ещё — тем тихим, сухим шелестом, который издавала его правая рука при каждом движении. Звук гниения в прямом эфире. Они миновали Скалу Сов и углубились в ту самую расщелину. Воздух снова стал сухим и холодным. Вход в коридор казался чёрной пастью, готовой их поглотить. Он зажёг походную горелку (не фонарь, а именно маленькую газовую горелку, дававшую жёсткий, направленный свет) и шагнул внутрь, не оглядываясь. Мива последовала за ним, чувствуя, как сердце колотится так, что, кажется, эхо разнесётся по всему коридору. Стены, испещрённые письменами, казались сейчас не древней историей, а обвинительным актом, высеченным в камне специально для них. И вот они снова в пещере-храме. Ничего не изменилось. Тот же алтарь. Та же высохшая рука в углу. Те же два силуэта в пыли. Только воздух стал ещё гуще, ещё тяжелее. Он пах теперь не просто пылью, а озоном — как перед грозой. Или как после неё. Он поставил горелку на краю алтаря, так чтобы свет падал на центр плиты, на отпечатки тел. — Здесь, — сказал он, указывая на женский силуэт. — Её место. Сюда положи кулон. Мива подошла, с дрожащими руками сняла с шеи цепочку. Кулон казался сейчас невероятно тяжёлым. Она замерла над алтарём, глядя на призрачный контур в пыли. — А если… если это не сработает? — прошептала она. — Тогда я умру здесь и сейчас, — ответил он без колебаний. — А его тело обратится в прах вместе со мной. Это единственный шанс, Мива. Единственный. Она кивнула, сжала кулон в кулаке, чувствуя, как его углы впиваются в ладонь. Потом медленно, с почти ритуальной точностью, опустила его в центр женского силуэта. Тёмное дерево легло на светлую пыль, как чёрная жемчужина в раковине. Ничего не произошло. Она отступила, неуверенно глядя на него. — А теперь? — Теперь, — сказал он, и его голос приобрёл странное, певучее звучание, — нужно разбить память. Он подошёл к алтарю, встал прямо над кулоном. Он посмотрел на Миву, и в его глазах в последний раз мелькнуло что-то знакомое — не Ифы, а того самого Кая, который страдал и любил. — Прошу, — сказал он. — Сделай это. Освободи нас. Он протянул ей здоровую, левую руку, но не для того, чтобы коснуться. Ладонь его была раскрыта, и в ней лежал обычный, округлый камень с реки, гладкий и тяжёлый. Инструмент разрушения. Мива взяла камень. Он был холодным и влажным. Она посмотрела на кулон, лежащий на алтаре. На его тёмную спираль, вырезанную неумелой, любящей рукой много веков назад. На память, которая стала проклятием. Она глубоко вдохнула, подняла камень над головой и, не дав себе передумать, со всей силы ударила им по деревянному кулону. Раздался не звон, не хруст. Раздался вздох. Долгий, глубокий, выходящий, казалось, из самых стен пещеры, из самой земли под ногами. Кулон не раскололся. Он рассыпался. Рассыпался в мелкую, чёрную, почти жидкую пыль, которая тут же втянулась в пыль алтарную, слилась с ней, исчезла. И в тот же миг с ним что-то случилось. Он вскрикнул — коротко, резко, как от внезапной, острой боли. Его тело затряслось. Он упал на колени перед алтарём, схватившись левой рукой за грудь. Из его горла вырвался нечеловеческий звук — смесь крика, стона и… облегчения. — Сейчас! — прохрипел он, закинув голову. Его глаза закатились, стали полностью белыми. — Зови его… теперь… или никогда… Вокруг них воздух завихрился. Пыль с алтаря поднялась, закружилась в мини-торнадо. Горелка погасла, но пещеру заполнил другой свет — призрачный, фосфоресцирующий, исходящий от самого его тела. Оно начало меняться. Контуры стали размываться, будто он был проекцией на дымном стекле. Мива отбросила камень. Это был её момент. Окно. Пустота между душами. Она бросилась к нему, упала на колени рядом, схватила его лицо в свои руки. Оно было холодным, как мрамор, и всё ещё дрожало. — ИФА! — закричала она, вкладывая в это имя всю свою силу, всю свою тоску, всю свою невысказанную любовь. — Ифа, слышишь меня? Это твой дом! Это твоё тело! Возвращайся! Я здесь! Я жду! Тело перед ней дернулось в судороге. Из его уст вырвался другой голос — тонкий, испуганный, молодой. Не голос Кая. — Тёмно… так темно… и холодно… — Пробивайся! — кричала Мива, тряся его. Слёзы текли у неё по лицу, падая на его щёки. — Ифа, пожалуйста! Это я, Мива! Вспомни ручей! Вспомни наши звёзды! Вспомни, как обещал вернуться! ВЕРНИСЬ! Свет, исходящий от тела, вспыхнул ослепительно ярко, а затем стал пульсировать. Битва шла внутри. Между уходящей тьмой и зовом жизни. Между вечным покоем и болью возвращения. Она не переставала звать. Говорила ему всё: о его сестре, о его матери, о солнце, о вкусе лесных орехов, о боли в мышцах после долгой прогулки — о каждой мелочи, что делала его им. Она создавала мост из слов из его прошлой жизни в этот кромешный ад небытия. И вдруг тело перед ней обмякло. Дрожь прекратилась. Свет погас, оставив их в полной, абсолютной темноте пещеры. Тишина. Сердце Мивы остановилось. И тогда в темноте слабо, едва слышно, кашлянули. Потом раздался хриплый, сбитый, неуверенный голос, которого она не слышала так давно, что он показался ей самым прекрасным звуком на свете. — Ми… Мива?.. Что… где я?.. Рука… так болит… И в кромешной тьбе она обняла его, плача и смеясь одновременно, понимая, что это только начало. Что самое трудное — вызвать его — позади. А впереди — долгое возвращение. К жизни. К себе. К ней. Но он был здесь. Он говорил её голосом. Кай ушёл. Ифа вернулся. А её сердце, разорванное надвое, теперь должно было научиться биться снова — для того, кто был здесь, и по тому, кого больше не было.