Чтобы ты был тёплым

Глава 13: Пробуждение в руинах Возвращение было труднее, чем уход. Ифа не помнил. Вернее, помнил обрывки, как вспышки света сквозь толщу чёрной воды: холод камня, всепоглощающий ужас, чувство, что его тянут куда-то вниз, и… голос. Единственную нить в этом хаосе. Её голос. Он цеплялся за него, как утопающий, и плыл на звук, пока тьма не отступила, и он не очнулся в кромешной темноте, с телом, которое было сплошной болью, и с её объятиями вокруг. Он не спрашивал, что случилось. Сначала не мог — горло было сведено спазмом, язык не слушался. Потом, когда она, плача и смеясь, почти на руках вытащила его из пещеры и они спустились в деревню под утро, он увидел её лицо при первых лучах солнца. Оно было искажено таким облегчением, такой любовью и такой… виной, что вопросы застряли у него в горле. Что-то страшное произошло. С ним. Из-за него. И она это видела. Его рука. Правая рука была главным доказательством кошмара. Она не двигалась. От локтя до кончиков пальцев она была чужой — холодной, серой, покрытой тёмными, паутинными прожилками. Боль была тупой, далёкой, как эхо из другого помещения. Он мог чувствовать давление, прикосновение, но не тепло, не тонкие вибрации. Это была мёртвая ветка, привязанная к его телу. Мать, Мирида, встретила их на пороге. Увидев его — живого, дышащего, но с этой рукой и пустыми, испуганными глазами, — она не закричала. Не заплакала. Она застыла, как столб. Потом её лицо, каменное от многолетнего страдания, дрогнуло. Не в улыбке. В чём-то более страшном — в безумной, дрожащей надежде. — Ифа? — выдохнула она. Он кивнул, и этого было достаточно. Она бросилась к нему, обняла, забормотала что-то бессвязное: «Сынок… вернулся… живой…». Но её объятия были жёсткими, проверяющими. Она искала в нём не сына, а подтверждение, что проклятие отступило. Что цена уплачена. И Мива стояла рядом, наблюдая за этой сценой. И понимала, что самое сложное только начинается. Деревня приняла его возвращение как чудо. «Очнулся, нашёлся, выжил, хоть и покалечился» — удобная, простая история, за которую все ухватились. Только старый Станислав, встретив Миву у колодца, посмотрел на неё так, будто видел сквозь кожу, и прошептал: «Ну что, девка, нашла, что искала? Или принесла в дом что-то новое?» Он знал. Он видел больше, чем показывал. Первые дни Ифа был как сомнамбула. Он спал по восемнадцать часов в сутки, а когда просыпался, то часами мог смотреть в одну точку. Его память была дырявой. Он помнил детство, школу, Миву, мать, сестру. Но всё, что было связано с последними неделями перед «исчезновением», — туман. И всё, что было после пробуждения в пещере, — чёрная дыра, на краю которой стояла только она. Он боялся темноты. Боялся оставаться один. Боялся прикосновений к своей правой руке. Мива стала его тенью, его голосом разума, его связью с миром. Она кормила его, когда его левая рука дрожала слишком сильно. Говорила с ним о пустяках, заполняя пугающую тишину. И по ночам, когда его душили кошмары, она сидела у его кровати, держа его живую руку, пока он не засыпал. Однажды ночью, когда лунный свет падал в его комнату, он спросил, наконец найдя в себе силы: — Кто он был? Тот… кто был вместо меня? Мива замерла. Она знала, что этот вопрос придёт. — Его звали Кай, — тихо сказала она. — Он был… очень одиноким. И очень несчастным. Он совершил ужасную ошибку из-за любви. — А ты… — голос Ифы дрогнул, — ты с ним говорила? Ты… знала его? — Да, — ответила она честно. Это был не момент для лжи. — Я знала его. Он… он не был злым. Он был потерянным. Ифа долго молчал, глядя на свою мёртвую руку, лежавшую на одеяле. — Он любил тебя? — спросил он так тихо, что она едва расслышала. Сердце Мивы сжалось. Это был самый страшный вопрос. — Он… цеплялся за меня, — сказала она, подбирая слова. — Потому что я была связью с этим миром. С жизнью. Но это была не любовь. Это была… тоска. Она солгала. Не полностью. Но солгала. Потому что правда — о её сострадании, о странной близости, о том, как она почти приняла его, — была бы для Ифы ядом. Он и так был сломан. Он кивнул, как будто удовлетворившись ответом, и закрыл глаза. Но она видела, как его веки дрожат. Он ревновал. К призраку. К тому, кто занял его место в её жизни, пока его не было. И она понимала, что их старые, простые отношения умерли в той пещере. Теперь между ними стояла тень Кая. И его собственная тень — травмированная, зависимая, неполная. Но была и другая проблема. Более острая. Его тело не восстанавливалось. Мёртвая ткань на руке не гнила дальше, но и не оживала. Она была как памятник, как шрам от ампутации, которого не было. Деревенский фельдшер разводил руками, говорил о «неизвестном некрозе», о «нарушении нервной проводимости», советовал обратиться в город. Но Мирида и слышать не хотела о врачах извне. «Они ничего не поймут. Сделают хуже», — твердила она. Мива знала настоящую причину её страха: городские врачи зададут вопросы. Начнут копать. А копать в их семье было смертельно опасно. И однажды, когда Мива меняла ему повязку (кожа под ней была сухой и холодной, как пергамент), Ифа вдруг сказал: — Иногда… иногда мне кажется, что он ещё здесь. Она вздрогнула, чуть не уронив бинт. — Что? Кто? — Он. Кай. — Ифа смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой. — Не как голос. Не как кто-то другой. А как… воспоминание в моей собственной голове. Как будто я читал очень длинную, очень грустную книгу, и теперь не могу забыть её сюжет. Я знаю, как пахнет тот храм. Знаю, как звучал её смех. Лиры. Мива застыла, леденящий ужас сползал по её спине. Это было не просто посттравматическое воспоминание. Это было наследие. Дух Кая ушёл, но его память, его боль, его опыт — как цифровая запись — могли остаться в нейронных путях Ифы. Ифа не становился Каем. Он был собой. Но он носил в себе эхо того, кем был кто-то другой в его теле. — Это пройдёт, — сказала она, больше надеясь, чем веря. — Это просто… отголоски. Они затихнут. — А если нет? — прошептал он. — А если я так и буду наполовину собой, наполовину его воспоминаниями? Кто я тогда? На этот вопрос у неё не было ответа. В тот же вечер к ней подошла Мирида. Женщина выглядела постаревшей на десять лет, но в её глазах горел прежний, недобрый огонь. — Рука, — сказала она без предисловий. — Она не оживёт сама. Ему нужна… помощь. Особая. — Какая? — насторожилась Мива. — Та, что знает, как лечить раны, нанесённые не железом, а духом, — сказала Мирида. — В старой деревне. Той, что была до нас. Там жили её… Лирины потомки. Они хранили знания. Отраве — своё противоядие. Мива смотрела на неё, понимая, куда клонит мать Ифы. — Ты хочешь, чтобы я пошла туда? Искала их? — Я стара, и он не отпустит меня, — кивнула Мирида. — А ты… ты прошла через огонь и не сгорела. Ты сильная. Ты нашла способ вернуть его душу. Найди способ исцелить его тело. Это была новая миссия. Ещё более опасная, потому что она вела не к безликому духу, а к живым людям, которые, возможно, ненавидели семью Кая (а значит, и Ифу) лютой, родовой ненавистью. Мива вышла на крыльцо, глядя на Чёрную Спину. Она думала, что, упокоив Кая, закроет эту историю. Но нет. Проклятие не закончилось. Оно лишь сменило форму. Теперь это была немощь Ифы, его раздвоенная память и её собственная, вечная тоска по тому призраку, которого она помогла изгнать. Она повернулась и увидела Ифу в окне его комнаты. Он стоял, прислонившись лбом к стеклу, и смотрел на неё. Его лицо было бледным, глаза — огромными и полными вопроса, на который она всё ещё не знала ответа. Она подняла руку, помахала ему. Медленно, неуверенно, он помахал в ответ своей левой, живой рукой. Они оба были в ловушке. Он — в теле с мёртвой конечностью и чужой памятью. Она — в долге перед ним и в невысказанной печали по тому, кого больше нет. История не закончилась. Она просто вошла в новую, более тихую, но не менее страшную фазу.